Вирджиния Вулф - Годы

— Думаю, мы дали им пищу для размышлений, — сказала она, отламывая еще кусочек от кекса.

Это ей надо было стать военным, подумала Элинор. Она была копией старого дяди Парджитера, командовавшего кавалерийским отрядом. Мартин, особенно такой — без усов, так что видны губы, — мог бы стать — кем? — возможно, архитектором. Он такой… — она посмотрела в окно. Начался град. Белые прутья секли окно задней комнаты. Резкий порыв ветра пригнул к земле побледневшие кустики. Наверху, в спальне матери, хлопнуло окно. Наверное, надо пойти и закрыть его, подумала Элинор. Дождь, поди, заносит в комнату.

— Элинор… — сказала Роза. — Элинор…

Элинор вздрогнула.

— Элинор хандрит, — сказал Мартин.

— Вовсе нет, вовсе нет, — возразила Элинор. — Что ты сказала?

— Я хотела спросить, — сказала Роза. — Помнишь скандал, когда сломали микроскоп? Так вот, я встретила того мальчишку — того гадкого мальчишку с лицом, как у хорька, — Эрриджа, там, на Севере.

— Он был не гадкий, — сказал Мартин.

— Гадкий, — упрямо повторила Роза. — Гадкий маленький подлец. Он сказал, что микроскоп сломала я, а на самом деле это сделал он. Помнишь тот скандал? — Она повернулась к Элинор.

— Того скандала я не помню, — сказала Элинор. — Их было так много.

— Тот был из худших, — сказал Мартин.

— Да, — подтвердила Роза. Она поджала губы, что-то живо припомнив. — А после него, — она повернулась к Мартину, — ты пришел в детскую и позвал меня на Круглый пруд ловить жуков. Помнишь?

Она помолчала. В этом воспоминании было что-то особенное, поняла Элинор. Роза говорила слишком эмоционально.

— Ты сказал: «Я предложу тебе три раза, и если после третьего ты не ответишь, то я пойду один». И я про себя поклялась: «Он пойдет один». — Ее голубые глаза сверкнули.

— Так и вижу тебя, — сказал Мартин, — в розовом платье, с ножом в руке.

— И ты пошел, — продолжила Роза. В ее голосе слышалась подавляемая ярость. — А я бросилась в ванную и нанесла себе эту рану. — Она обнажила запястье. Элинор посмотрела на него. Запястный сустав пересекал тонкий белый рубец.

Когда она это сделала? — подумала Элинор и не смогла вспомнить. Роза заперлась в ванной с ножом и порезала себе руку. А она ничего об этом не знала. Элинор присмотрелась к белой отметине. Наверное, было много крови.

— Роза всегда была смутьянкой, — сказал Мартин, вставая. — У нее с детства дьявольский характер, — добавил он. Он немного постоял, оглядывая гостиную, заставленную жуткими предметами мебели, от которых он избавился бы, окажись на месте Элинор. Но ее, вероятно, такие вещи не трогали.

— Ужинать куда-то идешь? — спросила она. Он каждый вечер ужинал не дома. Ей хотелось бы спросить его, куда он идет.

Он молча кивнул. Он встречал самых разных людей, незнакомых ей, и не хотел о них говорить. Мартин отвернулся к камину.

— Картину надо почистить, — сказал он, указывая на портрет матери. — Хорошая работа, — добавил он, глядя на него оценивающим взором. — Но разве там в траве не было цветка?

Элинор подняла глаза на портрет. Много лет она смотрела на него, не видя.

— А разве был? — удивилась она.

— Да, маленький голубой цветок, — сказал Мартин. — Я помню его с детства.

Он обернулся. При виде Розы, которая сидела за чайным столиком, все еще сжав кулак, Мартина посетило воспоминание из детства. Он увидел ее стоящей спиной к двери классной комнаты, красную как рак, с туго поджатыми губами — как сейчас. Она чего-то хотела от него. А он скатал бумажный шар и бросил в нее.

— Как ужасно быть ребенком! — сказал Мартин и помахал ей рукой, пересекая комнату. — Верно, Роза?

— Да, — сказала Роза. — И дети никому об этом не могут рассказать.

При очередном порыве ветра послышался звон разбитого стекла.

— Оранжерея мисс Пим? — предположил Мартин, остановившись в дверях.

— Мисс Пим? — переспросила Элинор. — Она уже двадцать лет как умерла!

За городом был вполне обычный день, один из бесконечного хоровода дней, сменяющих друг друга, покуда годы чередуют зелень и багрянец, всходы и жатву. Было ни жарко, ни холодно: английский весенний день, достаточно ясный, но с неизменным лиловым облаком за холмом, которое может принести дождь. По траве то неслись тени, то солнечный свет заливал ее.

В Лондоне, однако, уже чувствовались напор и давление грядущего сезона — особенно в Вест-Энде, где развевались флаги, стучали трости, струились платья, а на свежевыкрашенных стенах торчали полотняные козырьки и висели корзинки с красными геранями. Готовились и парки: Сент-Джеймсский, Грин-парк, Гайд-парк. Еще утром, до того как могло начаться какое-либо шествие, среди пухлых коричневых клумб с кудрявыми гиацинтами были расставлены зеленые складные стулья; они будто ждали событий, ждали, когда поднимется занавес, когда королева Александра, наклонившись, войдет в ворота. У нее было лицо, как цветочный лепесток, и она всегда носила розовую гвоздику.