Вирджиния Вулф - Годы

Ей всегда хотелось больше знать о христианстве — с чего оно началось, что оно означало у своего истока. Бог есть любовь, Царствие Небесное внутри нас — все эти изречения, думала она, листая страницы, что они значат? Сами слова были прекрасны. Но кто сказал их — и когда? Носик чайника выпустил в нее струю пара, и она отодвинула его. Ветер гремел окнами в глубине дома, гнул низкорослые кусты, на которых все еще не было листьев. Эти слова сказал человек под фиговым деревом на горе, думала она. А другой человек записал их. Но что если сказанное тем человеком так же ложно, как и то, что этот человек — она прикоснулась ложкой к газетным вырезкам — говорит о Дигби? И вот я, думала она, глядя на фарфор в голландском буфете, сижу в гостиной, и во мне звучит отголосок сказанного кем-то много лет назад — слова дошли до меня (фарфор стал из голубого сине-серым) — через горы, через моря.

Ее мысли прервал звук, донесшийся из передней. Кто-то вошел? Она прислушалась. Нет, это ветер. Дул жуткий ветер. Он прижимал дом к земле; хватал его мертвой хваткой, а потом отпускал — чтобы тот развалился на части. Наверху хлопнула дверь; там в спальне, вероятно, открыто окно. Штора постукивает. Трудно сосредоточиться на Ренане. Впрочем, он ей нравился. По-французски она, конечно, читала легко. И по-итальянски. И немного по-немецки. Но какие большие пустоты, какие пробелы, думала она, опираясь на спинку кресла, есть в ее знаниях! Как мало она знает обо всем. Взять хотя бы эту чашку. Она подняла чашку перед собой. Из чего она состоит? Из атомов? А что такое атомы и что держит их вместе? Гладкая и твердая фарфоровая поверхность с красными цветами на секунду показалась ей чудесной тайной. Однако из передней опять что-то послышалось. Это был ветер, но и чей-то голос, кто-то говорил. Наверное, Мартин. Но с кем он может говорить? Элинор прислушалась, но не смогла разобрать слов из-за ветра. И почему он сказал: «Мы не спасем свои души ложью»? Он имел в виду самого себя. Всегда понятно по интонации, когда человек говорит о самом себе. Возможно, он оправдывал свою отставку из армии. Мужественный поступок, подумала Элинор, но не странно ли — она прислушалась к голосам, — что он при этом такой франт? На нем новый синий костюм в белую полоску. И усы он сбрил. Ему не надо был становиться военным, подумала она, — он слишком задиристый… В передней все еще разговаривали. Она не слышала, что он говорит, но звук его голоса навеял ей мысль, что, наверное, у него было много романов. Да — ей стало это совершенно ясно по его голосу, звучавшему за дверью — у него было очень много романов. Но с кем? И почему мужчины придают романам такое значение? — задала она себе вопрос, когда дверь открылась.

— Роза, здравствуй! — воскликнула она, с удивлением увидев сестру. — Я думала, ты в Нортумберленде!

— Ты думала, что я в Нортумберленде! — засмеялась Роза, целуя ее. — С какой стати? Я сказала, восемнадцатого.

— Разве сегодня не одиннадцатое? — спросила Элинор.

— Ты отстала от времени всего на неделю, Нелл, — сказал Мартин.

— Значит, я на всех письмах поставила неверные даты! — Элинор с тревогой посмотрела на письменный стол. Моржа с потертой щетинкой там уже не было. — Чаю, Роза? — спросила она.

— Нет, я хочу в ванну, — сказала Роза. Она сбросила шляпку и провела рукой по волосам, пропуская их между пальцев.

— Ты прекрасно выглядишь, — сказала Элинор, думая о том, как хороша ее сестра. Однако на подбородке у нее была царапина.

— Ну просто красавица! — засмеялся Мартин.

Роза вскинула голову, точно кобылица. Вечно они пикируются, подумала Элинор, — Мартин с Розой. Роза была хорошенькая, но Элинор считала, что ей стоит получше одеваться. На ней был зеленый ворсистый жакет и юбка с кожаными пуговицами, а в руках — залоснившаяся сумка. Она устраивала митинги на Севере.

— Хочу в ванну, — повторила Роза. — Я грязная. А это что такое? — Она указала на газетные вырезки. — А, дядя Дигби, — небрежно добавила она, отодвигая в сторону бумажные полоски. С его смерти прошло уже несколько месяцев, вырезки пожелтели и съежились.

— Мартин говорит, дом продан, — сказала Элинор.

— Вот как? — безразлично откликнулась Роза. Она отломила кусочек кекса и стала жевать его. — Порчу себе аппетит, — сказала она. — Пообедать было некогда.

— Какая деловая женщина! — поддразнил ее Мартин.

— А как митинги? — спросила Элинор.

— Да, как там Север? — спросил Мартин.

Они стали говорить о политике. Роза выступала на дополнительных выборах. В нее бросили камнем, — она поднесла руку к подбородку. Но ей понравилось.