Эдит Уортон - В доме веселья

Звук дверного колокольчика, решительно нарушивший тишину пустого дома, пробудил ее, и она внезапно осознала всю беспредельность скуки. Будто вся усталость последних месяцев скопилась в пустоте этого бесконечного вечера. Если бы только звонок означал вызов из внешнего мира — знак, что она по-прежнему не забыта и желанна!

Чуть погодя появилась горничная, оповестив о посетительнице к мисс Барт, и на просьбу Лили уточнить добавила:

— Это миссис Хаффен, мисс, но она не сказала, что ей нужно.

Лили это имя ничего не сказало, и она открыла дверь женщине в потрепанном капоте, твердо стоявшей в освещенном холле. Блики газовых ламп без абажуров бесцеремонно бегали по ее рябому лицу и красноватым залысинам, проглядывающим сквозь тонкие, соломенного цвета волосы. Лили с удивлением посмотрела на женщину, похожую на уборщицу, и спросила:

— Вы хотели меня видеть?

— Я хотела бы сказать вам несколько слов, мисс.

Тон ее, ни агрессивный, ни примирительный, никак не намекал на цель визита. Тем не менее некий инстинкт предусмотрительности надоумил Лили выйти за пределы слышимости горничной, сновавшей неподалеку.

Она подала миссис Хаффен знак следовать за ней в гостиную и закрыла за собой дверь.

— Так что вам угодно? — спросила Лили настойчиво.

Женщина, проделав очередной маневр, застыла, спрятав руки под шаль. Потом вытащила их, но уже с пакетиком, завернутым в грязную газету.

— Вот, я думаю, это заинтересует вас, мисс Барт.

Имя она выговорила с неприятной интонацией, словно то, что она его знала, и было одной из причин ее появления. И эта интонация испугала Лили.

— Вы нашли что-то принадлежащее мне? — спросила она, протянув руку.

Миссис Хаффен отдернула свою.

— Ну, если дело касается того, чье это, то это мое в той же степени, как и всех, — ответила она.

Лили посмотрела на нее недоуменно. Она была уверена теперь, что поведение посетительницы означало угрозу. Будучи экспертом в определенных ситуациях, сейчас она не находила ничего в своем опыте для оценки происходящего. Она чувствовала, однако, что этому надо положить конец.

— Я не понимаю, если этот пакет не мой, зачем вам я?

Женщину вопрос не смутил. Ответ, очевидно, у нее был, но, как у всех людей такого сорта, ей надо было проделать долгий путь к началу истории, и только после паузы она ответила:

— Мой муж был дворником в «Бенедикте» до начала этого месяца, с тех пор он без работы.

Лили молчала, и она продолжила:

— Это случилось не по нашей вине, на это место у посредника был на примете другой человек, и нас выгнали со всеми пожитками, только чтобы потрафить ему. Прошлой зимой я долго болела, операция съела все, что мы отложили, и это непереносимо для меня и детей, а Хаффен давно уже без работы.

Значит, она пришла только попросить мисс Барт найти место для мужа или, что более вероятно, искать содействия молодой леди в переговорах с миссис Пенистон. Лили привыкла всегда получать то, что хотела, и ей часто приходилось выступать в роли посредника, и теперь, освободившись от смутного страха, она укрылась за обычной формулой.

— Я сожалею, что у вас такие неприятности, — произнесла она.

— О, это точно, мисс, еще какие. Но это только начало, будь у нас хоть какой-то шанс, но посредник уперся рогом. И не наша вина, но…

Тут Лили потеряла терпение.

— Если вы хотите меня попросить… — перебила она.

Обида женщины на резкий отпор, казалось, подтолкнула ее неповоротливые мысли.

— Да, мисс, я к тому и веду, — сказала она.

Потом помедлила, не отрывая взгляда от Лили, и тягуче продолжила:

— Когда мы служили в «Бенедикте», я убиралась в комнатах джентльменов, по крайней мере подметала там по субботам. У некоторых господ были кучи писем, я никогда не видела столько много. Мусорные корзины у них были набиты доверху, и бумага валилась на пол. Добра этого у них полно, у беспечных таких, но некоторые из них хуже других. Мистер Селден, мистер Лоуренс Селден, он совсем не беспечный, нет, он сжигает письма зимой и рвет в клочки летом.

Продолжая говорить, она развязала веревки на пакете и, вытащив письмо, положила его на стол между собой и мисс Барт. И, как она сказала, письмо было разорвано пополам, но быстрым движением она соединила половинки вместе и разгладила их рукой.

Волна возмущения поднялась в Лили. Девушка будто очутилась в присутствии чего-то мерзкого, но еще непонятного, чего-то отвратительного, о чем люди шепчутся, того, что никогда не касалось ее собственной жизни. Она отпрянула гадливо, но тут же застыла, сделав неожиданное открытие: под тусклым светом люстры миссис Пенистон она узнала почерк на письме. Почерк был неровный, крупный, с претензией на энергию, не способную скрыть вздорную слабость, и слова, выцарапанные густыми чернилами на бледно-розовой бумаге, зазвенели в ушах Лили, как если бы они были произнесены вслух.