Герман Мелвилл - ОМУ

Когда команде дали день отдыха и я съехал на берег, Поки, конечно, сопутствовал мне и служил провожатым. Никто на свете не мог исполнять эту обязанность лучше, чем он; его родной остров был невелик, и он знал на нем каждую пядь. Сопровождая меня повсюду, он останавливал всех встречных и торжественно представлял своему «тайо кархоури», или лучшему белому другу.

Он показал мне всех местных львов, а главное, повел меня посмотреть на очаровательную львицу — молодую девушку, дочь вождя, слава о красоте которой распространилась на соседние острова и даже оттуда привлекала поклонников. К числу последних относился Тубои, наследник Таматоя, короля Рапатеа — одного из островов Товарищества. Девушка была действительно хороша собой. Взгляд ее лучистых глаз приводил в восхищение, а гибкая тонкая рука, выглядывавшая из-под причудливого одеяния из таппы, казалась воплощением красоты.

Хотя услугам Поки не было конца, он ни разу не заикнулся о вознаграждении, но подчас выражение его лица выдавало питаемые им надежды.

Наконец, наступил день отплытия, и пирога моего друга явилась нагруженная доверху запасами плодов. Я отдал ему все, что мог выделить из моего сундука, а затем вышел на палубу и занял свое место у шпиля, так как уже приступали к подъему якоря. Поки последовал за мной и стал толкать ту же вымбовку, что и я.

Вскоре якорь был поднят, и мы направились к выходу из бухты, таща за собой на буксире свыше двадцати лодок. Наконец, они нас покинули; но пока пирога Поки не исчезла окончательно из виду, я мог различить его одинокую фигуру, неподвижно стоявшую на носу.

Прибытие сундуков сделало моего друга доктора самым богатым человеком в нашей компании. Это было очень кстати для меня, ибо я сам почти ничего не имел; однако благодаря моим приятельским отношениям с Долговязым Духом туземцы добивались моей благосклонности столь же рьяно, как и его.

На дружбу со мной претендовал среди прочих Кулу; это был довольно красивый юноша, истинный щеголь в своем роде, и я принял его предложение. Таким путем я избежал приставаний остальных; надо сказать, что таитяне, не очень склонные к ревности в делах любви, не терпят соперников в дружбе.

Перечисляя свои достоинства как друга, Кулу прежде всего сообщил мне, что он «миконари», подразумевая под этим приобщение к христианству.

Для выражения своей привязанности ко мне мой «тайо» без конца повторял, что любит меня «нуи, нуи, нуи», то есть безгранично. По всем Южным морям слово «нуи» означает большое количество, и его повторение равносильно приписыванию нолей справа от цифры; чем больше вы их наставите, тем больше будет число. Судите же, как относился ко мне Кулу. Упоминание о нолях не так уж здесь неуместно, поскольку выражения чувств Кулу сами по себе оказались ничего не значащими. Он был, увы, медью звенящей и кимвалом бряцающим [74] Евангельское выражение, обычно применяющееся к людям, любящим произносить пышные, но бессодержательные слова. (Прим. перев.) — одним из тех, кто откликается музыкой только на звон серебра.

За несколько дней у матросов, как и у меня с доктором, выманили последние пожитки, и наши «тайо» все без исключения заметно охладели. Они стали так нерадиво относиться к своим обязанностям, что мы не могли больше рассчитывать на ежедневную доставку провизии, торжественно обещанную ими.

Кулу, хорошенько поживившись за мой счет, как-то утром разыграл роль охладевшего любовника, сообщив мне, что его чувства изменились: он полюбил с первого взгляда франтоватого матроса, который недавно высадился на острове с набитым кошельком после удачной охоты на китов.

Это было трогательное свидание, положившее конец нашим отношениям. Впрочем, охватившая меня печаль немедленно рассеялась бы, если бы моя чувствительность не была задета неделикатным поведением Кулу: очень скоро, после того как он перенес свою привязанность на другого, он стал щеголять в моих подарках. Почти не проходило дня, чтобы я не встретил его на Ракитовой дороге, разгуливающим в полосатой фуфайке, которую я отдал ему в более счастливые времена.

Кулу проходил неторопливой фланирующей походкой, с приятной улыбкой смотрел мне в глаза, и мы обменивались на ходу лишь холодным приветствием «здорово», как говорят при встрече с шапочным знакомым. После нескольких таких случаев я стал к Кулу относиться с некоторым уважением, как к вполне светскому человеку. Действительно, он и был человек светский; через неделю он уже меня не замечал и проходил мимо, даже не кивнув, принимая меня, должно быть, за какую-то подробность ландшафта.