Марсель Эме - Вуивра

— Расскажи-ка мне, как ты пойдёшь в замок, — попросил Арсен.

— Нет ничего проще, — сказал Реквием. — Сначала покупаю себе шляпу-котелок. Потом нужна борода, и я уже начал её отпускать. Тебе покажется смешным, что я ношу бороду, но ты потом увидишь что к чему. Вот я готовлюсь, покупаю редингот, туфли, всё прочее, и сажусь в машину. Ладно, подъезжаю к замку, сигналю, и она подходит к окну. Оказывается, родители только что ушли в кафе. «Мадемуазель, — говорю я ей, — Я приехал, чтобы выполнить одно поручение». Она меня не узнает: ведь я в цилиндре и с бородой. «Так входите же, сударь», — говорит она мне. Ладно, вот мы уже в комнате, садимся, беседуем. Можешь себе представить, какими глазами я на неё гляжу. Никогда ещё она не была такой красивой. Принцесса — лучше и не скажешь. Она меня по-прежнему не узнает, но всё-таки… И вот она говорит мне: «Как, однако, забавно, — говорит мне она, — вы похожи на одного моего знакомого, которого зовут Реквиемом». А я-то ей на это: «Реквием, я его хорошо знал. А вы его, этого Реквиема, любили?» — спрашиваю я её как бы невзначай. «Ах, — отвечает она мне, — я думаю о Реквиеме всё время, я вижу его во сне каждую ночь». И вот тут-то я ей и говорю: «А я приехал к вам как раз для того, чтобы сообщить, что Реквием помер». — «Бедный друг», — и она достаёт свой платочек. И как начнёт вопить: «Мой Реквием, мой миленький Реквием!»

Тут Реквием переводил дыхание и тыльной стороной ладони вытирал слёзы, выступавшие у него на глазах.

— Ну а я её утешаю, а то как же? «На похоронах было много народу, — говорю я ей, — мэр, кюре, пожарные, учительница, ронсьерский нотариус, сенесьерские жандармы, мировой судья — все собрались, и даже был один офицер, про которого никто не знал, откуда он. А цветов-то, цветов, не поверишь даже». А она всё плачет и плачет. Вот как она меня любит, понимаешь? А потом время идёт, и я ей говорю: «Мадемуазель, я не хотел бы вас беспокоить, но мне ужасно хочется пить». А она отвечает: «Я сейчас принесу вам вина». — «Нет, нет, нет, — говорю я ей, — никакого вина мне не надо. Я не пью. Мне достаточно стакана воды».

И тут рассказ имел несколько вариантов. Например, пока Робиде ходила за стаканом воды, Реквием сбривал бороду, и по возвращении она, счастливая, узнавала его. Или же родители, вернувшись в замок, заставали свою дочь погруженной в неутешное горе и объявляли, что они готовы отдать и кровь свою и богатство, чтобы только воскресить усопшего, и Реквием тактично справлялся с задачей. Время от времени Арсен что-нибудь подсказывал, и могильщик продолжал рассказ, видоизменяя его.

И всё же как-то раз утром Арсена охватил приступ решимости, и он, превозмогая отвращение, явился к Вуатюрье. Роза была дома одна. Смерть Бейя состарила её. Тусклое лицо выглядело ещё более изнурённым от горя и усталости. А большое, лишённое грации и форм тело, казалось согнувшимся под тяжестью безжалостной фатальности. Арсен, пришедший с вполне определёнными намерениями, так и не смог заговорить о них. Собравшись было начать, он тут же шарахался в сторону, словно строптивый конь перед препятствием. Под конец беседы, в которой он старательно избегал затрагивать что-либо существенное, он мысленно признался себе, что больше не хочет жениться на Розе. Владения Вуатюрье теперь его совсем не прельщали, а честолюбивое стремление создать механизированное хозяйство казалось глупой ребяческой мечтой, бестолковой и неразумной. Он расстался с Розой Вуатюрье, сказав несколько фраз ей в утешение, и это стало его окончательным прощанием с ней. Арсен отступился. Но стоило только ему принять новое решение, как он почувствовал смущение и испуг. Ему показалось, что он потерял желание и способность вести нормальную, то есть посвящённую наживе и деньгам, жизнь. Больше всего его тревожило это нарушение целеустремлённости в его собственном поведении, которая раньше никогда не давала сбоев.

Когда Арсен добрался до дома Юрбена, места своего обитания, его начал мучить призрак Бейя.

Это были ещё не угрызения совести, а, скорее, сожаления по поводу бестолковой расточительности. Я убил его ни за грош. Потрясти неповоротливую совесть Арсена было трудно. Понятие греха находилось в ней в тесной связи с идеей материального ущерба и расточительного использования человеческих сил. Сделав первый шаг к признанию собственного преступления, он мало-помалу открывал всю его омерзительность. Подлый поступок Виктора помог ему ясно увидеть и осознать, что преступление можно совершить, не погрешив против материальных ценностей. В полдень Юрбен, как обычно, принёс Арсену еду. Но Арсен к ней даже не притронулся. Он находился в состоянии такого нервного напряжения, что не мог проглотить и кусочка хлеба. Его ненависть, раскаяние, уязвлённая нежность сталкивались между собой, громоздились друг на друга в изнурительной схватке. Ему казалось, будто он вязнет в каких-то топких тенётах, в шевелящихся во мраке сгустках ненависти, преступлений, страданий и мерзостей. Несколько раз, охваченный яростью, он вновь возвращался к замыслу убить Виктора. Он ощущал необходимость совершить это убийство, которое не только утолило бы его жажду мести, но ещё избавило бы от угрызений совести, словно это убийство, казавшееся ему гигиенической акцией, восстанавливающей справедливость, могло смыть с него кровь Бейя. Терзаемый искушением, и всё же удерживая сознание от притягивавшей его бездны, он вдруг почувствовал острое желание — так порой возникает у человека желание умыться холодной водой — кому-нибудь довериться, передать свою ношу в дружеские руки. У него возникла было мысль сходить исповедаться, но гуманность любого священника представлялась ему вещью довольно ненадёжной, поскольку священники являются ушами Господа вечного, бесконечного и, подобно Вуивре, не воспринимающего тайну жизни. Не слишком полагавшийся на Христа Арсен не думал о Богочеловеке, обшей мере, соединяющей жизнь и вечность, дающей бесконечности человеческий масштаб. Священник заинтересовался бы его делом, но не как человек, а как какой-нибудь бухгалтер.