– Ох! – не выдержала дама напротив, и зевнула со стоном.
От нечего делать, я разглядывал лица, сидящих по обеим сторонам длинного стола. Он как ровная, но коварная дорога вел к тупику, а именно к неистребимой Еве и председателю. Председатель Шнайдер глядел прямо перед собой с замороженным выражением. Рабчевский закатывал глаза к потолку и гримасничал. Автор ненаписанного космического романа Анна Глебова строчила что-то на обратной стороне розового флайера. Ее мелкие черты под этим углом казались еще мельче, словно личико сжалось, концентрируясь в районе носа. У Анны Глебовой напрочь отсутствовал орган в мозгу, отвечающий за восприятие метафор и аллегории. Да, сейчас закончится чтение и ей будет, что сказать. Всякий раз, когда она, картавя и пришепетывая, наводила критику на прозу и стихи одноклубников, я с тоской понимал, что вот это и есть олицетворение местечкового литературоведения, тошнотворного и скучного. Понимал и другое, что и сам нахожусь в центре всего этого болота, и мне некуда деваться от него. – «Она улыбнулась ярко-красными влажными губами, и слезы счастья покатились по ее бледным щекам нежнее лилии»… Лилии, розы, фиалки… Неужели закончилось чтение? И этот замогильный возглас был последним? Но она вновь ритмично забормотала, и я вернулся к своим мыслям.
А думал я вот о чем. Присутствие всех этих людей здесь было оправдано. Они создали себе теплое убежище от тяжелой однообразной жизни. Здесь была возможность реализации своих амбиций. Они могли почувствовать себя избранными, причастными к чему-то великому. Но я – то сам искал, какого причастия? Разве я могу обмануть себя настолько, чтобы собственную беспомощность и безграмотность принимать за авторский почерк? И видя в глазах этой кучки людей одобрение или неодобрение, качаться всем своим существом на весах, оценивающих полезность моих произведений. Чаши которых опускаются не потому, что их измерения верны, а потому, что кто-то из моих судей сегодня переел и поэтому пришел в дурном настроении, или пьян – и поэтому в хорошем. Но они кучкуются, им хорошо вместе, потому что это сообщество создано на псевдопатриотизме, без которого многие бы вдруг поняли, что, приехав сюда, совершили непоправимую ошибку. Их измучил постоянный страх за будущее, тяжелая работа и недостаток общения. И лекарство от всего этого они находят здесь, в иллюзии творческого союза, в иллюзии своей полезности для общества. А я никто, чтобы судить их. Чужой. Так и следует уйти! Ну, их, в самом деле…
К моему облегчению зазвонил мобильник. На всю комнату зазвучала мелодия Вагнера «Полет Валькирии». Прежде, чем выйти я посмотрел на лица сидящих. Кустистые брови Шнайдера сошлись на переносице, губы изобразили что-то, напоминающее букву «О». В его глазах я прочел вопрос: «Да, как ты смел?». Все остальные не обратили внимания. Они твердо знали, что Вагнер запрещен, но никогда его не слышали. Я и вышел, тихо затворив за собой дверь. Звонила Лена.
6
Когда я зашел в комнату, там уже сидел какой-то тип, внешностью сильно смахивающий на желчного Христа. При виде меня, он вскочил и, карикатурно раскланиваясь, представился: – Старик Крупский. Его живой взгляд проскользнул по моему лицу, быстро, словно все запоминая, исследовал меня сверху донизу, а потом вновь добрался до лица. В глазах зажглись опасные искорки ехидства, а рот зазмеился в усмешке. Я тоже в долгу не остался и ощерился одной из самых неприятных своих улыбок. Знакомство можно было считать состоявшимся. Поэтому Крупский вновь бросился в кресло и занялся своей чашкой чая. Не хотел ли он показать этим, что чай для него занятнее меня? А может просто хотел пить… Вы замечали когда-нибудь, какие становятся глаза у человека, пьющего чай? Отрешенные и пустые, словно мысль из них перебирается в чашку. Я видел такие глаза у младенцев тянущих молоко из соски.
– Старик Крупский – писатель-сатирик, – тихо сказала Лена, пытаясь смягчить нашу не сильно мягкую встречу.
– А я – журналист, – поспешил добавить я, чтобы совсем не потеряться в блистательном обществе сатирика. В конце концов, я узнал, что Крупского тоже зовут Александром, и это меня утешило. Сатирик не выбивался из израильских реалий. Сомкнутые ряды Алексов продолжали маршировать по мостовым Тель-Авива.
За окном тихо ползла душная ночь. Окна балкона были раскрыты настежь, и какой-то заблудившийся ветерок шевелил подобие тюлевой занавеси. В окнах напротив был виден чей-то обнаженный торс и светился огонек сигареты. Окна в окна и никаких преград. Появился Алекс. Как всегда элегантный и томный. Лена собирала на стол ужин, а мы, расположившись в креслах и на диване, молчали, украдкой посматривая друг на друга. Первый не выдержал Крупский – его подвел темперамент.
Читать дальше