Скиталец - Кандалы

Степью идет человек в круглой соломенной шляпе, кургузой куртке, коротких штанах до колен, высоких чулках и желтых башмаках на толстых подошвах. За спиной серый мешок на ремнях, в руке палка с козьим рогом вместо рукоятки. Одежда заморского человека, а лицо русское, молодое, с бородкой.

Уже с утра жарко в степи! Позади, на горизонте, стоит желтое облако песчаной пыли, и сквозь это облако чуть виден удаляющийся город с куполами церквей и колоколен. Пешеход расстегнул куртку, смотрит по сторонам. Глухо слышится слабое громыхание, кто-то едет вдали, нагоняя его. Он замедляет шаги: дребезжит бричка, лошадь бежит споро, но баба, сидевшая в бричке, поровнявшись с ним, подхлестнула ее кнутом, опасливо взглянув на встречного.

Он помахал бабе и закричал неслышное ей за дребезжанием колес.

Баба дико посмотрела на соломенную шляпу, на кургузый пиджак и еще приударила лошадь. Бричка быстро скрылась из виду вместе с облаком пыли.

Пешеход продолжал шагать под палящими лучами солнца.

Хорошо думается человеку, когда он один шагает по большой дороге в степи: дикая степь, и дикие в ней люди живут.

Дорога спустилась в ложбину, потом поднялась по косогору. Взобравшись на него, путник присел отдохнуть на бугре.

Никого нет в этом зеленом океане. Степь громадна, страшна и молчалива.

Вдруг послышался слабый звон бубенчиков. На косогор шагом взбирался тарантас с открытым кожаным верхом, запряженный парой крепких сивых лошадей. Ямщик сидел не на козлах, а на барском месте и тоненьким голоском напевал протяжную песню, слов которой невозможно было разобрать: ветер то относил их в сторону, то бросал на дорогу вместе со звоном бубенчиков.

Путешественник решительно стал у дороги.

Из тарантаса выглянуло большое, обросшее клочковатой молодой бородкой лицо.

Взглянув на прохожего в шляпе, в высоких чулках и с палкой, ямщик улыбнулся добродушно-лукавой улыбкой:

— Мир дорогой! Не подвезти ли?

— Подвези-ка, родной! За труды твои заплачу! Далеко едешь?

— Я-то далеко! Аж в Кандалы! А вам, чай, близко куда-нибудь? Садитесь!

— Не больно близко, — влезая в тарантас, возразил седок, — так случилось, что на постоялом дворе попутчика не нашел! Вот и отправился пешком, да жарко идти, хотел в какой-нибудь деревне подводу до Займища взять.

— За подводу дорого возьмут!

— А ты сколько возьмешь?

— Да мне-то по путе́, за полтора целковых довезу!

Ямщик пересел на козлы, а седок с наслаждением уселся в кибитке.

— Вы из города?

— Да.

— Что же вы в Займище-то по делам каким? Личность ваша чем-то знакома мне!

— Мне тоже твоя личность знакома! Не Степан ли Романев ты?

— Верно! — изумился ямщик. — А тебя я что-то не вспомню! По голосу — не Кирилл ли Тимофеич?

— Нет! Не угадал. Внучонка-то деда Матвея неужто не помнишь?

— Батюшки! И впрямь Вукол! Сколько годов прошло! На отца-то больно похож теперя ты! Как же! На улице играли, вместе в школу бегали! А теперь — глякось — совсем чужой, и одежа-то у тебя не нашенская! По науке, слышь, пошел? По какой это части таперича ты?

— По докторской! На доктора учился, а теперь назначен в Кандалы врачом. Будешь возить меня по участку?

— Ищо бы! Ведь мы, как прежде, ямщину гоняем! Как же? Вместе играли, вместе учились, а теперь вон что!

Степан долго вспоминал с похвалой об отце Вукола и с удовольствием о совместных детских играх.

— Вместе играли! — повторял он, подхлестывая лошадей. — А зачем в Займище-то? Чай бы, прямо в Кандалы?..

— По дороге на денек к брату хочу заехать: давно не видались!

Степан с радостной улыбкой обернулся к седоку.

— С Владимиром Елизарычем мы, можно сказать, друзья! Как же! В гостях у него бываю! Хороший парень, простота! Лет уж пять он учителем в Займище-то. Любят его: потому — он во все вникает! Вот я хоть про себя скажу: захотелось мне газету выписывать! Что, в сам деле, живешь, как животная какая в лесу, — ничего не знаешь, что на свете делается! Страсть как захотелось мне газету! А дедушке нашему сказать боюсь — скупой! Старинного складу человек! По его — газета пустяки! Вот я и говорю Владимиру Елизарычу — как, мол, мне быть? «А вот погоди, говорит. Приедем мы к вам на въезжую с Иваном Иванычем и скажем твоему деду, что вышло предписание на въезжих газету держать, а то, дескать, могут въезжую закрыть!» Вот пришли они и обманули дедушку… Дедушка поверил и хоть по обычаю своему ругался, однако дал денег. Хотелось мне большую газету выписать, да дорого оказалось — не по карману. И решил выписать газету «Свет»: ничего и эта покуда, хорошо и в ней пишут!