Скиталец - Кандалы

Лежа в тарантасе, на спине, Вукол томительно долго, час за часом, смотрел на небо и лучистые звезды.

Вечерняя заря мало-помалу как бы расширялась, захватывая все большую часть горизонта, и незаметно сменилась утренней.

Бледный свет отгонял тьму от краев всего горизонта, и она уходила вглубь, в самый купол неба. Свет гнался за нею, и она все более и более бледнела. Звезды гасли одна за другой. Уже совсем рассвело, но еще несколько звездочек слабо мерцали в вышине.

Заря разгоралась. Заалела нежнопурпурная полоса. За ней сквозило золото первого солнечного луча.

— Вот и Займище! — раздался голос ямщика.

Вукол приподнялся и сел, протирая глаза. Они ехали шагом по знакомой ему с детства широкой улице, покрытой ковром зеленой ползучей травы. Навстречу им брело собиравшееся коровье стадо и шел пастух, щелкавший длинным кнутом.

— Вон, гляди, новая училища! — Степан показал кнутом на двухэтажное бревенчатое здание с железной крышей, выкрашенной в зеленую краску, стоявшее на пустыре около бугра, откуда начиналась «Детская барщина» былых времен.

— Наверху-то учатся, а внизу учитель живет! — добавил возница.

Он подхлестнул лошадей и с форсом, со звоном бубенчиков подкатил к высокому крыльцу.

Было часа четыре утра, но дверь оказалась уже отпертой, и Вукол, радостно выскочивший из брички, чуть не столкнулся с матерью.

Марья Матвеевна за пять лет жизни при любимом сыне-учителе заметно посвежела и как бы помолодела. Она несла из погреба съестное на деревянном кружочке и от неожиданности чуть не выронила из рук свою ношу.

— Что уж это, Вукоша, не написал, в какой день приедешь! Ждали тебя, сами не знаем — когда!.. Проголодался, чай?

Вукол, смеясь, обнял ее и, перенимая у нее из рук холодное мясо на кружочке, сказал:

— Еще бы! Всю ночь ехали! Нет ли хлеба, обязательно черного, с солью и горчицей?

— Батюшка ты мой! Как не быть? Пойдем в кухню! Вовочка-то спит еще!

Они вошли в маленькую кухню, в окне которой уж играло восходящее солнце.

— Как у вас тут хорошо, весело, солнечно. Ах, мама, мама!

— Ну, что ты — совсем, что ли, в Кандалы теперь?

— Совсем, мамаша! На докторское место!

— Ну, слава богу! — На глазах у нее навернулись слезы.

Вукол нарезал ломтиками мясо, хлеб, нашел горчицу и с деревянной тарелкой в одной руке, с горчицей в другой направился в маленькое зальце. В это время из соседней комнаты выскочил Вовка в туфлях, брюках и нижней рубашке. Оба, сами не зная отчего, радостно засмеялись. Вовка крепко обнял брата, тот покорно поднял кверху обе руки, чтобы спасти горчицу и тарелку.

Вовка взглянул на съестное и расхохотался ядреным, раскатистым хохотом, так громко и заразительно, что и Вуколу стало весело. Смеялся Вовка задушевно, искренно и неудержимо, во всю грудь, открывая два ряда крепких белых крупных зубов.

Его веселило, что закуска, за которую принялся проголодавшийся Вукол, придала их встрече прозаический оттенок.

— Хо-хо-хо! — грохотал Вовка басом, хватаясь за бока. Хохот его раскатился по всему дому и в тишине деревенского утра был слышен в деревне. — Черт те дери и с горчицей-то! Вся трогательность к черту! Хо-хо!

Он долго не мог всласть нахохотаться. Старший брат глухо вторил ему с набитым ртом, смеясь ребяческому смеху Вовки. Вовке двадцать пять лет, но он смешлив попрежнему. Высокий, худощавый и широкоплечий, одного типа с братом, блондин с чистым, белым, открытым лицом, со звездой во лбу, Вовка производил теперь впечатление чего-то устойчивого, сочного и ядреного.

За чаем он стал рассказывать о школе и своих учениках. Лицо матери светилось счастьем.

— Прошедшее — печально, настоящее — скверно, будущее — светло! — весело говорил он. — Единственная моя отрада, все мои радости и надежды сосредоточены вокруг моих учеников, этой маленькой России будущего! Глядя на них, я совершенно уверен в светлом будущем нашей страны! Эх! посмотрел бы ты на них, на их мордашки, на эти жадные до всякого знания глазенки, когда после школьных занятий они соберутся ко мне вот сюда, на квартиру, для бесед по поводу прочитанных книг! Читать они все любят до страсти, сочинения пишут — ежедневно: такой у нас порядок, чтобы каждый день сочинять! И как мы говорим, как толкуем, какой пир мысли происходит!

Брат удивленно смотрел на него: пылкую, любящую душу надо было иметь, чтобы так сиять от радости за деревенских ребят, в которых — сам еще юноша — Вовка видел как бы всеобщее, славное будущее.