Скиталец - Кандалы

— Внутренним светом осветить! — подсказал Клим.

— Вот именно внутренним! А для этого нужно человека любить, человеческую душу, залезть в нее, слиться с ней. Льстецы говорят, что мне — дано, а им — не дано! Может быть, и не всем дано это самое простое-то! Если так — пожалуй, больше простецам и дано бывает!

Жигулев переменил позу и, подвинувшись к слушателю, продолжал:

— И вместе с тем этот простец должен с хитрецой быть: эдаким Мефистофелем незримо ходить за своим созданием и трезво, холодно, рассудочно следить на сцене за каждым его шагом, чтобы еще не наделало бы глупостей! Артисту нельзя плакать вместе с публикой от жалости к бедному, душевнобольному старичку — тотчас же над твоими слезами та же публика смеяться будет! В тебе должно быть два человека: один переживает и действует, а другой следит, правильно ли все идет? Если сам заплачешь — тотчас же голос оборвется, и до публики ничего не дойдет.

Или вот еще что: ты должен, как пчела, со всех цветов сок собирать, внутри себя перерабатывать и в мед превращать! Но ведь пчела похищает этот сок у цветов, а человек от нее получает мед! Пчела — это тот, кому дано что-то внутри себя перерабатывать, а человек — это публика, которая все даром получает, разве что кормит пчелу ее же медом!

Вот нужно мне было в первый раз царя Бориса играть — историческое лицо. Изучать историю нет возможности, все мое время принадлежит не мне. Я должен хорошо знать, кого играю, сжиться с ним, как с живым человеком. Что же я сделал? А я пошел к знаменитому историку, как к пустыннику или волшебнику какому. Летом дело было. Приехал к нему на дачу, смотрю — старинная усадьба, глушь — вот куда забрался старик! Рассказал ему, что мне нужно. Пошли мы с ним в поле гулять. Он мне всю эту эпоху и всех тех людей в лицах представил, как своих добрых знакомых! Я иду по дороге, а он вперед забежит, маленький, седенький, обернется ко мне и Василия Шуйского из себя изображает, тоненьким хитрым голоском говорит. И я вижу этого Шуйского: рыжий, борода клином. Потом главное лицо — Бориса с его душевными муками, со стоном: «О господи, помилуй преступного царя Бориса!»

Веришь ли — таким он великолепным актером оказался, что я их всех как будто своими глазами увидал. Целый день его слушал и весь вечер. То, что он в течение всей своей жизни выкопал из фолиантов старых летописей, получил я в один день. Впрочем, художники притащили мне книги с отмеченными местами для моего сведения. Прочел я эти места, но уж это совсем другое в сравнении с тем, когда живыми видел я исторические тени, из тьмы времен вызванные старым волшебником!

Экипаж приближался к подъезду Благородного собрания, в Колонном зале которого происходил благотворительный вечер. У освещенного подъезда стоял длинный ряд карет, лихачей, простых извозчиков.

— Так вот, мой милый Клим, я тебе вкратце рассказал, каким путем я шел: талант талантом, а без труда, на одном таланте, далеко не уедешь. Трудно, брат, нелегко!.. Теперь — революцию переживать будем, может, и мы пригодимся, в особенности ты — с твоим живым и ярким словом. Читал я твой стишок — сильно сказано! Ты только прочти его громче! Отчетливей лепи каждое слово и — выйдет!

Зрительный зал, хоры, коридоры — все было битком набито публикой. Гремели аплодисменты, на эстраде стоял изящный бритый человек в сюртуке и кланялся публике. Красные розы сыпались сверху к его ногам.

Публика требовала «бис». Он подошел к роялю, аккомпаниатор взял аккорд. Все стихло.

музыкально переплетаясь с аккомпанементом, звучал бархатный голос.

С трудом проникли в обширную, уютно обставленную комнату артистов. На длинном чайном столе стояли закуски, вино, фрукты, цветы.

Шло второе отделение. Все ждали Жигулева. Было еще несколько участников вечера, ожидавших своего выступления. Виднелась и заметная фигура Ильина.

Приехавших встретили устроители, в том числе «граф» и Кирилл. Ирина предложила чаю.

С эстрады, под гром новых аплодисментов, вернулся изящный мелодекламатор.

— Александр Иваныч, твой черед! — торжественно сказал Жигулеву «граф». — Наш знаменитый аккомпаниатор здесь!

Жигулева, одетого парадно, с улыбкой обнял за талию высокий молодой человек во фраке, с бритым лицом — известный композитор и пианист, с нотами в руке.

— Я готов! — сказал певец.

Одинакового роста, молодые, стройные, они скрылись за тяжелым занавесом, отделявшим комнату от эстрады.