Уильям Фолкнер - Избранное

Старый Баярд вытянул ноги на каминную решетку, прикурил сигару, и от спички в глазах его заплясали два веселых огонька. Он выбросил спичку и усмехнулся.

Старик Фолз смотрел, как пламя лениво охватывает тряпку и столбик едкого желтоватого дыма курчавится в неподвижном воздухе.

— Человек должен иной раз для своего же блага подойти да и плюнуть прямо в лицо погибели. Он должен вроде бы навострить самого себя, ну как топор на точиле, — сказал он, сидя на корточках перед завитками едкого дыма, словно совершая в миниатюре какой-то языческий ритуал. — Если человек иной раз заглянет погибели прямо в лицо, она его не тронет, пока не придет его час. Погибель, она любит ножом в спину пырнуть.

— Что? — спросил старый Баярд.

Старик Фолз поднялся и аккуратно отряхнул с колен пыль.

— Погибель, она как всякий трус! — прокричал он. — Она не ударит того, кто смотрит ей прямо в глаза, если только он не подойдет к ней слишком близко. Родитель ваш это знал. Он стоял в дверях лавки в тот день, когда эти два карпетбеггера в семьдесят втором году привели черномазых голосовать. Стоял там в своем двубортном сюртуке и в касторовой шляпе, когда все остальные уже ушли, скрестил руки и смотрел, как эти два миссурийца тащили черномазых по дороге к этой самой лавке, стоял, прямо в дверях, а те два карпетбеггера засунули руки в карманы и все пятились да пятились назад, пока совсем не отошли от черномазых, и ругали его на чем свет стоит. А он себе все стоял — вот таким вот манером.

Он скрестил на груди руки, и на мгновенье старый Баярд словно сквозь затуманенное стекло увидел ту знакомую и дерзкую фигуру, которую старик в поношенном комбинезоне умудрился каким-то образом сберечь в вакууме беззаветной отрешенности от самого себя.

— А когда они пошли назад по дороге, полковник повернулся в дверях, взял ящик для баллотировки, поставил у себя между ног и говорит: «Вы, черномазые, пришли сюда голосовать? Ну что ж, заходите и голосуйте».

Когда они разбежались кто куда, он два раза пальнул в воздух из своего дьявольского дерринджера, потом снова его зарядил и пошел к мисс Винтерботтом, где те двое стояли на квартире. Снял он свою касторовую шляпу и говорит: «Сударыня, я бы хотел обсудить кое-какие дела с вашими квартирантами. Разрешите». Тут он снова надел свою шляпу и зашагал по лестнице наверх, спокойно так, как на параде, а мисс Винтерботтом, та только рот от удивления разинула. Входит он прямо в комнату, а они сидят за столом, глядят на дверь, а пистолеты ихние на столе перед ними разложены.

Как услыхали мы с улицы три выстрела, так сразу же в дом и кинулись. Глядим, стоит мисс Винтерботтом, наверх глаза пялит, а тут и сам полковник по лестнице спускаться стал. Шляпа набекрень, шагает спокойно, как присяжный в суде, и манишку платком вытирает. Остановился он перед мисс Винтерботтом, снова снял свою шляпу и говорит: «Сударыня, я был вынужден произвести значительный беспорядок в одной из ваших комнат для гостей. Прошу вас принять мои извинения. Прикажите вашим черномазым все это убрать, а счет пришлите, пожалуйста, мне. Еще раз приношу извинения, что мне пришлось истребить эту нечисть в вашем доме, сударыня. Доброе утро, джентльмены». Тут он снова надел свою шляпу да и вышел вон.

И знаете, Баярд, — добавил в заключение старик Фолз, — я даже немножко позавидовал тем двум северянам, провалиться мне на этом месте, если я вру. Человек может взять себе жену и долго с нею жить, но все равно она ему не родня. А вот парень, который тебя родил или на тот свет отправил…

Притаившись за дверью чулана, Саймон слышал неумолчные раскаты сердитых голосов мисс Дженни и старого Баярда; потом, когда они перешли в кабинет, а он отправился на кухню, где Элнора, Кэспи и Айсом ждали его за столом, волны гнева мисс Дженни, разбивавшиеся о неколебимое как утес упорство старого Баярда, доносились уже более глухо, словно рокот далекого прибоя.

— О чем это они спорят? Опять ты чего-нибудь натворил? — спросил Кэспи у племянника.

Айсом, размеренно работавший, челюстями, поднял на него спокойные глаза.

— Нет, сэр, — буркнул он. — Ничего я не натворил.

— Они вроде немножко притихли. А отец что делает, Элнора?

— Он там в холле, слушает. Айсом, сходи позови его ужинать, а то мне уже давно пора кухню убирать.

Айсом поднялся и, все еще продолжая жевать, вышел из кухни. Сердитый рев усилился, и, подойдя к деду, бесформенная фигура которого, словно взъерошенная старая птица, торчала в темном коридоре, Айсом смог разобрать отдельные слова: яд… кровь… по-твоему, можно отрезать голову и тем ее вылечить… дурак намазал тебе ногу… лицо… голову… ну и умирай на здоровье… умирай от собственного ослиного упрямства… сначала еще полежишь… помучаешься…