Уильям Фолкнер - Избранное

— Вы, ребята, что тут делаете? На танцы ездили? — спросил он.

— Мы серенады пели, — отвечал Баярд. — Выпить не хочешь, Бак?

— Нет, благодарю покорно, — отозвался Бак, все еще держась рукою за дверцу, добродушный и важный. — А вам не кажется, что уже поздновато?

— Пожалуй, — согласился Митч. Шериф поставил ногу на подножку. На глаза его падала тень от шляпы. — Мы уже домой едем.

Бак молча призадумался, и Баярд подтвердил:

— Да-да, мы уже направляемся к дому.

Шериф слегка повернул голову и обратился к неграм:

— А вам, ребята, наверняка уже спать пора.

— Так точно, сэр, — отвечали негры. Они вышли из автомобиля и вытащили контрабас. Баярд дал Рено банкноту, они поблагодарили, пожелали доброй ночи, взяли контрабас и тихонько пошли в боковую улицу. Шериф снова обернулся.

— Это твоя машина стоит перед кафе Роджерса, Митч? — спросил он.

— Наверно. Во всяком случае, я ее там оставил.

— Ну вот, ты отвези Хаба домой, если он не собирается ночевать в городе. А Баярд поедет со мной.

— Какого черта, Бак? — возмутился Митч.

— За что? — поинтересовался Баярд.

— Его родные беспокоятся, — отвечал шериф. — С тех пор как этот жеребец его сбросил, они его и в глаза не видали. Где твоя повязка, Баярд?

— Снял, — буркнул Баярд. — Послушай, Бак, мы с Хабом высадим Митча, а потом поедем прямо домой.

— Ты уже с четырех часов домой едешь, — невозмутимо отвечал шериф, — но все никак не доберешься. Ты уж лучше поезжай сейчас со мной, как твоя тетушка велела.

— Разве тетя Дженни велела тебе посадить меня под арест?

— Они о тебе беспокоятся, сынок. Мисс Дженни сейчас мне звонила и просила до утра за тобой присмотреть. Вот я и думаю, что мы с тобой сейчас поедем. Тебе сегодня надо было сразу домой ехать.

— Помилосердствуй, Бак, — вступился Митч.

— По мне, пусть лучше злится Баярд, а не мисс Дженни, — терпеливо отвечал тот. — Вы, ребята, идите себе с богом, а Баярд пусть уж лучше со мной едет.

Митч и Хаб вылезли из машины, Хаб захватил свой кувшин, и они, пожелав спокойной ночи, пошли к кафе, где стояла машина Митча. Шериф сел рядом с Баярдом. До тюрьмы было недалеко. Вскоре над тюремной стеною показалось ее здание, угловатое и неумолимое, с узкими ощеренными окнами верхнего этажа, грубыми, как рубцы от ударов шпаги. Автомобиль свернул в переулок, шериф вылез, открыл ворота, и Баярд въехал на утоптанный неметеный двор и остановился, а шериф подошел к маленькому гаражу, в котором стоял форд. Он выгнал его задом из гаража и знаком велел Баярду заезжать. Гаражик был построен специально для форда, и автомобиль Баярда почти на треть торчал из дверей.

— Лучше, чем ничего, — заметил шериф. — Пойдем.

Через кухню они вошли в квартиру шерифа, и Баярд, стоя в темном коридоре, ждал, пока Бак нащупает выключатель. Потом он вошел в мрачную, скудно обставленную, но чистую комнату, где валялись разные предметы мужского туалета.

— Послушай, ты, кажется, хочешь уступить мне свою постель? — запротестовал Баярд.

— До утра она мне не понадобится, а к этому времени ты уже уедешь, — отвечал шериф. — Может, помочь тебе раздеться?

— Сам справлюсь, — проворчал Баярд, потом более вежливым тоном добавил: — Спокойной ночи, Бак. Премного благодарен.

— Спокойной ночи, — отозвался шериф, закрывая за собою дверь.

Баярд снял башмаки, пиджак и галстук, потушил свет и лег на кровать. В комнату сочился преломленный неосязаемый свет невидимой луны. Стояла глухая ночь. За окном на фоне плоского опалового неба низкими уступами поднимался карниз. Голова была холодной и ясной — выпитое виски совершенно испарилось. Или, вернее, казалось, будто его голова — это и есть Баярд и будто он лежит на чужой кровати, а его притупленные алкоголем нервы ледяными нитями прошили все это тело, которое он обречен вечно влачить за собой по унылому, бесплодному миру.

— Проклятье, — проговорил он, лежа на спине и глядя в окно, из которого ничего не было видно, ожидая сна, который еще неизвестно, придет или нет, на что ему было, впрочем, абсолютно наплевать. Ничего не видно, а впереди длинная-предлинная человеческая жизнь. Трижды два десятка и еще десять лет влачить по миру упрямое тело, ублажая его ненасытную утробу. Трижды два десятка и еще десять — так сказано в Библии. Семьдесят лет. А ему всего только двадцать шесть. Чуть побольше одной трети. Проклятье.

Хорес Бенбоу в чистой нескладной гимнастерке, которая лишь подчеркивала производимое им впечатление неуловимой утонченной ущербности, нагруженный невероятным количеством ранцев, вещевых мешков и бумажных пакетов, сошел с поезда два тридцать. Сквозь густую толпу входящих и выходящих пассажиров до него донесся чей-то голос, который звал его по имени, и его рассеянный взгляд, словно лунатик, лавирующий в уличной давке, стал блуждать по скоплению лиц. «Хелло, хелло», — пробормотал он, выбрался из толпы, сложил на краю платформы все свои мешки и пакеты и устремился вдоль состава к багажному вагону.