Уильям Фолкнер - Избранное

— Пусти! — заорал Баярд.

— Ее надо остановить, о господи, ее надо остановить! — вопил Саймон, прикрывая рычаг обеими руками, между тем как Баярд молотил по ним кулаком. Саймон не выпускал рычаг до тех пор, пока автомобиль не замедлил ход и не остановился. Тогда он ощупью отворил дверцу и вылез на дорогу.

Баярд окликнул его, но он быстро пошел назад, прихрамывая и волоча ногу.

— Саймон! — снова крикнул Баярд. Но Саймон одеревенелой походкой шел дальше, как человек, долгое время не пользовавшийся своими конечностями. — Саймон!

Саймон не замедлял шага и не оглядывался, и тогда Баярд снова завел мотор и ехал вперед до тех пор, пока не смог развернуться. Догнав Саймона и остановившись, он увидел, что тот стоит в придорожной канаве, опустив голову на руки.

— Иди сюда и залезай в машину, — приказал Баярд.

— Нет, сэр, я лучше пойду пешком.

— Залезай, тебе говорят! — резко скомандовал Баярд. Он открыл дверцу, но Саймон стоял в канаве, засунув руки за пазуху, и Баярд увидел, что он дрожит как в лихорадке. — Иди сюда, старый осел, я ничего худого тебе не сделаю.

— Я пойду домой пешком, — упрямо, но беззлобно твердил Саймон. — А вы себе поезжайте на этой штуковине.

— Ах, да садись же, Саймон. Я не думал, что ты так сильно испугаешься. Я буду ехать тихо. Иди сюда.

— Поезжайте домой, — снова сказал Саймон. — Они будут беспокоиться. Вы им скажете, где я.

Баярд с минуту глядел на него, но Саймон стоял отвернувшись, и он захлопнул дверцу и поехал вперед. Саймон и тут не поднял глаз, он не поднял их даже и тогда, когда автомобиль снова заревел, а потом беззвучно исчез, взметая облако серовато-коричневой пыли. Вскоре из пыли возник фургон. Мулы теперь бежали бодрой рысью, хлопая ушами, и фургон протарахтел мимо, а в пыльном воздухе под стрекот насекомых еще долго дрожал бессловесный истерический женский крик. Крик медленно рассеялся в мерцающих далях равнины, и тогда Саймон вытащил из-за пазухи что-то висевшее на засаленном шнурке у него на груди. Маленький, неопределенной формы предмет был покрыт грязным пушистым мехом. Это был нижний сустав задней лапки кролика, пойманного, как полагается, на кладбище в лунную ночь, и Саймон потер им свой потный лоб и затылок, после чего сунул обратно за пазуху. У него все еще дрожали руки, и, надев шляпу, он выбрался на дорогу и сквозь полуденную пыль побрел восвояси.

Баярд поехал по долине к городу, минуя железные ворота и осененный деревьями безмятежный белый дом. Он закрыл заслонку глушителя, и газы, с ревом вырываясь из мотора, взметали в воздух клубы пыли, которые лопались, словно пузыри, и лениво оседали на вспаханные поля, постепенно поглощавшие шум автомобиля. Почти у самого города ему встретился еще один фургон, и он помчался прямо на него. В конце концов мулы, осадив назад, опрокинули фургон; тогда он резко свернул в сторону и пронесся мимо чуть ли не вплотную, так что негр, который орал в фургоне, мог ясно разглядеть его тонкогубый рот, издевательски растянутый в бешеном оскале.

Баярд мчался вперед. Автомобиль взлетел на крутую гору, словно с ходу взмывший в воздух аэроплан, и, пронесясь мимо кладбища, где красовался пышный памятник его прадеду, Баярд подумал о том, как старик Саймон, зажав в руке кроличью лапку, ковыляет по пыльной дороге к дому, и устыдился собственной жестокости.

Город утопал в зелени; на его тенистых, напоминавших зеленые туннели улицах разыгрывались мирные трагедии убогой жизни. Баярд открыл глушитель и, замедлив ход, подъехал к площади. Часы на башне суда вздымали свои четыре циферблата над уходящими вдаль сводами деревьев. Без десяти двенадцать. Ровно в двенадцать его дедушка удалится в кабинет в задней части банка, выпьет пинту сыворотки, которую он каждое утро привозит с собой в термосе, и приляжет вздремнуть часок на диване. Когда Баярд въехал на площадь, на парусиновом стуле в дверях банка уже никого не было. Он сбавил скорость и остановился у тротуара перед прислоненной к стене рекламной доской.

«Сегодня у нас свежая рыба» — уведомляли выведенные мокрым мелом буквы, а из раздвижной двери, возле которой стояла доска, доносился запах сыра, пикулей и других хранящихся на льду продуктов и слегка тянуло жареным салом.

Некоторое время Баярд постоял на тротуаре, и его с обеих сторон обтекала полуденная толпа — негры, от которых исходил какой-то звериный запах; они плелись лениво и бесцельно, словно фигуры в темном замедленном сне, невнятно бормотали, пересмеивались, и в их мягком, лишенном согласных звуков бормотанье слышались нотки готового вспыхнуть веселья, а в их смехе — уныние и печаль; фермеры — мужчины в комбинезонах, в вельветовых брюках, в гимнастерках без галстуков; женщины в мешковатых ситцевых платьях, в широкополых шляпах, с палочками нюхательного табаку; наряженные в выписанные по почте крахмальные туалеты молодые девушки, чьи грациозные от природы фигурки уже начинали сутулиться от застенчивости, тяжелой работы и непривычно высоких каблуков, а в ближайшем будущем навсегда расплывутся от частых родов; юноши и подростки в дешевых безвкусных костюмах, рубашках и кепи, с обветренными лицами, стройные, как скаковые лошади, и чуть-чуть заносчивые. Под стеной сидел на корточках слепой нищий негр с гитарой и проволочной подставкой, к которой была прикреплена губная гармоника, и на фоне всех этих звуков и запахов выводил однообразные узоры заунывных, монотонных аккордов, размеренных и точных, как математические формулы, но лишенных всякой музыкальности. Это был мужчина лет сорока, с тем выражением безропотной покорности, которое приобретается долгими годами слепоты; на нем тоже была грязная гимнастерка с нашивками капрала на одном рукаве и криво пришитой эмблемой бойскаута на другом. На груди его красовался значок, выпущенный по случаю четвертого Займа свободы, и маленькая металлическая брошка с двумя звездочками, явно задуманная как женское украшение. Его потрепанная шляпа была обвязана офицерским шнурком, а на мостовой у ног стояла жестяная кружка с десятицентовиком и еще тремя монетками по центу. Баярд пошарил в кармане в поисках мелочи; нищий почувствовал его приближение, и мелодия тотчас застыла на одной ноте, хотя и без перерыва в ритме, а как только в кружке звякнула монета, он опустил левую руку, ощупью мгновенно определил достоинство монеты, и гитара вместе с губной гармоникой вновь затянули свой монотонный напев. Когда Баярд повернулся, чтобы идти дальше, его окликнул широкоплечий приземистый человек с энергичным обветренным лицом и седеющими висками, в вельветовых брюках и высоких сапогах. У него был гибкий торс наездника и загорелые спокойные руки — такие руки любят лошади. Это был один из шестерых братьев Маккалемов, которые жили на холмах в восемнадцати милях от города и с которыми Баярд и Джон охотились на енотов и лисиц.