Александр Хьелланн - Гарман и Ворше

Сидя за завтраком, Йонсен раздумывал о том, чтобы послать в школу служанку, сказать, что он болен; внезапно в дверь постучали, и пошел пробст Спарре. Молодой богослов тотчас же стал восстанавливать в памяти приготовленную им вчера речь. Но он мог бы с таким же успехом запеть арию из «Лоэнгрина» или заговорить о чем-нибудь, вообще не имеющем никакого отношения к тому, что произошло вчера. В это холодное сырое утро он почувствовал себя беспомощным, видя только огорченную улыбку на лице пробста.

А пробст без околичностей, прямо перешел к делу, но совсем не с той стороны, с которой ожидал Йонсен. Во-первых, он совершенно просто выразил предположение, что Йонсен влюблен, может быть даже обручен с фрекен Ракел Гарман, и что во вчерашней проповеди он высказывал главным образом ее, конечно, оригинальные, но немного преувеличенные и экстравагантные мысли. Фрекен Гарман, без сомнения, одаренная девушка, но…

Все попытки Йонсена отклонить пробста от этой темы, разъяснить ему, что он ошибается в своем предположении, что между ним и фрекен Ракел не было ничего похожего на такие отношения, — все оказалось тщетным.

Пробст дружелюбно и терпеливо выслушивал Йонсена и, когда тот умолкал, продолжал свое. Наконец он спокойно и просто спросил:

— Так вы не любите эту девушку?

Йонсен хотел было сразу сказать «нет», но не мог выговорить это слово, смутился и сказал:

— Я не знаю.

С этого мгновенья пробст взял верх. Директор школы пробовал было отложить разговор, взглянув на часы, которые показывали около восьми.

— Вы, как добросовестный человек, беспокоитесь о занятиях в школе, не правда ли? — сказал пробст. — Но вы можете не тревожиться: я по дороге к вам зашел туда и сообщил, что сегодня вы не сможете прийти. Учитель Паллесен проведет утреннюю молитву вместо вас.

Йонсен сел на свое место, совсем потеряв присутствие духа. Он чувствовал себя так, словно его вдруг поймали и заперли.

А бархатный голос пробста продолжал звучать. Он не касался прямо ни одного места проповеди. Он говорил о том, что земная любовь — прообраз высшей любви — часто приводит людей на ложный путь. Он знал это по личному опыту, он не собирался выставлять себя лучшим, чем другие; но необходимо, особенно в молодости, всегда быть настороже. Йонсен сам мог видеть, как далеко он позволил себя завести.

— Вы тем и отличаетесь от многих, дорогой молодой друг мой! — продолжал пробст. — Потому-то я всегда возлагал и возлагаю такую большую надежду на вас, что в вас есть эта прямота, это стремление к правде и честности, которое как бы является скрытым родником вашей натуры. Но, дорогой друг, где же тут прямота, если человек выступает с речью и восклицает: «Смотрите! Я люблю Истину больше всего на свете! Сердце мое полно любви к высшей, чистой Истине и правдивости!» — а оказывается-то на деле, что любовь, которой полно его сердце, — простая земная любовь к женщине, внушившей ему все эти мысли! Ну можете ли вы отрицать, что так оно и было?!

Конечно, Йонсен не мог полностью отрицать это, и пробст воспользовался этой половинчатой уступкой и стал неутомимо развивать свою тему. Он собрался уходить, когда было уже далеко за полдень.

— Я к вам загляну завтра после обеда, — сказал он. — Вам, конечно, следует подумать о многом, и сегодня вам не нужно выходить. Да и вообще так было бы лучше.

Все последующие дни Йонсен сидел дома; пробст заходил к нему утром и вечером. Наконец перелом совершился. Молодому богослову стало вдруг ясно, что он был близок к тому, чтобы сойти с правильного пути. Все сомнения, которые он ощущал во время своих первых посещений Сансгора, проснулись в нем. Он ведь чуть не забыл своего призвания и чуть не отказался работать для народа, для бедноты, из которой сам вышел. Да! Теперь глаза его открылись. И даже своей любовью, силу которой он только теперь впервые почувствовал, он решил пожертвовать во искупление того, что чуть было не изменил себе самому и своему призванию.

Он вскочил и схватил руку пробста:

— Спасибо! Спасибо! Вы спасли меня!

Глаза его сияли. Крепкая широкая грудь стала как бы шире; в это мгновенье пробст мог бы послать его на верную смерть, и он пошел бы не задумываясь.

По дороге из Сансгора пробст с любопытством наблюдал за своим молодым другом. Посещение Гарманов прошло не так гладко, как посещение других семейств, куда они заезжали и где директор школы своим спокойным, достойным видом производил прекрасное впечатление. «Может быть, не стоит больше никуда ездить? — подумал пробст Спарре. — Ведь дело уже пошло на лад». И они поехали прямо к пробсту выпить чашку шоколаду. Разливала шоколад фрекен Барбара.