Кен Фоллетт - Столпы Земли

Филип задумался: крышу закончат к лету, тогда можно будет пользоваться алтарем, и Кингсбридж перестанет быть кафедральным городом без собора. Ведь алтарь – это сердце любого собора: главный престол и святые реликвии всегда хранились в восточной его части – пресвитерии, и все богослужения проводились на клиросе, где выстраивались монахи. Как только освящался алтарь, строительная площадка уже называлась собором, даже если он еще не был достроен.

Жаль, что до этого еще так далеко, – Альфред сначала обещал завершить строительство свода к концу сезона, значит, размышлял Филип, если погода не подведет, это будет в ноябре. Но если он сможет начать раньше, стало быть, не исключено, и закончит раньше. Все, конечно, очень удивятся, если церковь откроют этим летом. Именно об этом мечтал Филип: удивить всех, подать знак, что Кингсбридж не удалось надолго поставить на колени.

– Ну что, закончишь к Троице? – с нетерпением спросил Филип.

Альфред поцокал языком, в сомнении качая головой.

– Свод – дело тонкое. Тут спешить нельзя. Подмастерьям этого не доверишь.

Отец-то сразу бы ответил «да» или «нет», раздраженно подумал Филип. Но вместо этого сказал:

– А если я пришлю в помощь еще рабочих – монахов, к примеру? Это поможет?

– Может, и поможет. Каменщиков в самом деле не хватает.

– Я, наверное, смогу дать тебе еще одного-двух, – поспешно сказал Филип. Теплая зима означала, что и овец будут в этом году стричь раньше, и он надеялся, что сможет начать торговать шерстью раньше обычного.

– Ну, не знаю. – Альфред, похоже, особой радости не испытывал.

– А что, если, скажем, я добавлю твоим людям по недельному заработку, чтобы закончили к Троице?

– В первый раз о таком слышу, – сказал Альфред. Вид у него был такой, словно Филип предложил что-то из ряда вон.

– Но попробовать-то всегда можно. – Филип вспылил. Осторожность Альфреда начинала действовать ему на нервы. – Что скажешь?

– Я ничего не могу обещать. Надо посоветоваться с людьми.

– Сегодня? – Филип сгорал от нетерпения.

– Сегодня.

Приор должен был остаться доволен ответом.

Уильям Хамлей со своими рыцарями прибыл во дворец епископа Уолерана вслед за повозкой, запряженной быками и доверху набитой тюками с шерстью. Начался новый сезон стрижки овец. Как и Уильям, Уолеран покупал шерсть у крестьян по прошлогодней цене, а продавал втридорога. Мало кто из фермеров осмеливался продавать ее на сторону: несколько человек, нарушивших это правило, были выселены, а их фермы сожжены; и с тех пор никто не пытался ослушаться.

Пройдя через ворота на территорию дворца, Уильям бросил взгляд на вершину холма. Низкие стены крепостного вала вокруг замка, который епископ так и не построил, уже семь лет стояли на этом холме как вечное напоминание о том, что приор Филип однажды перехитрил Уолерана. Как только Уолеран начнет получать доход от торговли шерстью, он, возможно, вновь возьмется за строительство. Во времена старого короля Генриха епископам хватало невысокой деревянной оградки с небольшим рвом перед ней для защиты замка. Сейчас, пять лет спустя после начала гражданской войны, не только граф или епископ могли позволить себе строить неприступные замки.

Дела у Уолерана, похоже, идут неплохо, с завистью подумал Уильям, слезая с лошади на конюшне. Уолеран всегда оставался верен епископу Генри Винчестерскому и в результате стал его ближайшим союзником. За годы войны он разбогател: ему были дарованы обширные владения и привилегии, он дважды побывал в Риме.

Уильям не был таким везунчиком – отсюда и его уныние. Несмотря на то что он слепо присягал на верность тому, кому присягал Уолеран, снабжал обе воюющие стороны всем необходимым, графства он так и не получил. Он размышлял над этим во время затишья между боями и так разозлился, что решил открыто объясниться с Уолераном.

Уильям поднялся по ступенькам и вошел в большой зал, сопровождаемый Уолтером и другими рыцарями. Страж у двери был вооружен: еще одна примета времени. Епископ, как всегда, восседал в своем большом кресле посередине комнаты, костлявые руки и ноги торчали во все стороны, как будто его только что швырнули в это кресло.

Болдуин, который теперь стал архидиаконом, стоял рядом, всем своим видом показывая, что готов выполнить любое распоряжение хозяина. Уолеран, погруженный в свои мысли, смотрел на огонь, но, как только Уильям подошел, быстро вскинул глаза. Уильям, испытывая знакомое чувство отвращения, поприветствовал епископа и сел рядом. Всякий раз при виде мягких тонких рук Уолерана, его гладких черных волос, мертвенно-бледного лица, бесцветных злобных глаз у Уильяма мурашки пробегали по телу. Епископ был воплощением всего, что Уильям ненавидел: хитрости, физической немощи, высокомерия и ума.