Мишель Зевако - Двор чудес

Джипси бросилась на колени.

— Он же такой молодой, монсеньор! Что вы! Подумайте только, как страшно: молодой, красивый, здоровый, должен был бы радовать отца с матерью… А его возьмут да и накинут петлю на шею! И будет только труп холодный! Вы подумайте, монсеньор, в каком отчаянье будет отец!

Великий прево встал:

— Довольно! Послезавтра на рассвете этот негодяй заплатит за все свои преступления.

— Как, уже послезавтра! Да не может этого быть! А как же суд, монсеньор? Без суда и следствия не вешают…

— Не надо никакого следствия. Этого бандита взяли с поличным. А дальше все только в моей воле.

— Ох, какой вы безжалостный! Не найти мне слов тронуть ваше сердце! Ах, монсеньор, мне бы хоть напоследок на него поглядеть, хоть рукой махнуть на прощанье! Скажите хоть, где его казнят и когда…

— Изволь: послезавтра в восемь часов утра у Трагуарского Креста.

— И уж ничто его не спасет…

— Ничто на свете!

— Последний раз прошу, монсеньор, пощадите несчастного мальчика!

— Довольно, я сказал! Встань и, если больше ничего не хочешь, ступай отсюда!

Она поднялась, утирая слезы.

— Страшный вы человек, — сказала она.

— Ну, скажи, что я для тебя могу сделать, — ответил Монклар. — Только не эту невозможную милость.

— Для меня? Теперь, теперь-то уж ничего! Прощайте! Помните только, что я на коленях просила вас помиловать Лантене, оставить ему жизнь. Может, он не так уж и виноват, как вы думаете. Может быть, монсеньор, вы еще пожалеете, что убили его… ох, как пожалеете! Это ведь вы его убьете. А могли бы одним словом отпустить его на свободу…

— Опять ты начинаешь! Ступай прочь! А виноват ли он — не твоя забота.

— Прощайте, монсеньор.

Великий прево махнул рукой, и тот же лакей, что провел к нему Джипси, вывел ее обратно.

— Ничего у тебя не получилось, бедная? — спросил он.

— Ничего, увы! Ты же сам видел…

— Потому что этот вор, говорят, — страшный злодей.

— Может, он хоть убежать сможет…

— Даже и не думай.

— Так строго его стерегут?

— У него цепи на руках и на ногах, сидит он на тридцать пядей под землей, и даже маленького окошечка там нет. Никак ему не спастись… Да ладно, чего там, не убивайся так! Не твой же это сын…

— Спасибо, славный мой, спасибо на добром слове! — прошептала цыганка.

Выйдя на пустынную ночную улицу, Джипси дала выход своей злобной радости: разразилась таким зловещим, таким безумным смехом, что и великого прево обуял бы ужас, услышь он ее.

Она шла широкими шагами и твердила:

— Ну, уж он не скажет, что я его не предупреждала… Уж как я боялась! А вдруг бы он взял — и помиловал!

При этой мысли она остановилась, вся похолодев, а потом опять заговорила сама с собой:

— Да нет, не мог он его помиловать. Как я думала, таков он и есть: совсем безжалостный. К своему же сыну безжалостный! Что он подумает, что скажет, когда узнает! Плачьте, плачьте, господин де Монклар, — плачьте, как я плакала. Вот он, ваш сын! Тот, кого приковали в подземном застенке — вы же и приковали! Тот, кого послезавтра повесят, — ваш сын родной! А уж как я молила его простить, как в ногах валялась… А вы — безжалостный. Вот и правильно… вот и славно… вот и чудесно!

Потом она подумала: «Так-так… стало быть, он сказал, послезавтра у Трагуарского Креста. Не соврал бы только… Да все равно. Завтра утром встану у дверей Монклара и никуда уже не отойду. И буду, когда надо, там, где надо. Без меня этот праздник не в праздник! Уж я-то туда приду, господин де Монклар, не извольте сомневаться!»

Великий прево по привычке встал рано утром. Встав, он всегда сразу же занимался текущими делами: выслушивал доклады подчиненных, отдавал распоряжения, диктовал письма.

Часов в девять утра он принял палача:

— Завтра, в восемь утра у Трагуарского Креста повесите за шею вора Лантене, который заключен в подвалах моего особняка. Ступайте!

Палач поклонился и, не сказав ни слова, вышел.

Великий прево огляделся. Он был один. Его гложила мрачная тоска. Он встал, подошел к окну, выходившему на улицу, и прижался к стеклу горячечным лбом.

— Итак, он умрет, — прошептал он. — А меня уже даже не радует мысль, что я убью одного из тех, кто лишил меня сына… и ее! Прежде, когда мне удавалось отправить на виселицу кого-нибудь из воров или из этих проклятых египтянок, я чувствовал какое-то жуткое наслаждение, терзающее и сладостное… Теперь и этого средства у меня нет…

Горячка не проходила. Граф де Монклар отворил окно. На другой стороне улицы под навесом разговаривали женщина и мужчина. Монклар узнал обоих: