Мишель Зевако - Двор чудес

— А знаешь, Маржантина, что я тебе скажу? Будешь за ним хорошо смотреть, он поможет тебе и дочку найти.

Маржантина подошла к двери и задвинула засов.

— Пусть кто сунется! — буркнула она при этом.

— Теперь слушай внимательно, — продолжала Джипси. — Видишь вот это?

Она показала запечатанное письмо.

— Так вот: когда он поправится, но не раньше — поняла?..

— Поняла, не раньше…

— Отдашь ему вот эту бумажку.

— Ясно. Давайте сюда.

Маржантина взяла письмо и засунула в дырку в стене, которая была у нее вместо шкафа.

— Запомни хорошенько, — еще раз повторила Джипси. — Не раньше, чем он поправится!

— Раньше не дам!

«Вот и хорошо, — подумала Джипси. — У меня будет неделя с лишним. Даже больше, чем нужно».

Она еще раз посмотрела на Манфреда не без нежности и ушла.

Дома Джипси сложила в сверток ценные вещи — главным образом украшения — на довольно большую сумму. Достала из тайника золотые монеты и засунула в кожаный пояс, а пояс надела на себя под одежду.

Она думала о Манфреде — вернее, пыталась думать — и бормотала про себя бессвязные слова:

— Ну как я могла подумать, что привяжусь к нему, что мне захочется, чтоб он не был несчастен! А Монклар… вот кому будет плохо! Ну и пусть Манфред будет счастлив, мое какое дело? Теперь уж он не уведет у меня сына прево… Но как он будет плакать! Лишь бы с ума не сошел! А то еще, может, и умрет сразу…

Лантене был виновен в неповиновении властям, в попытке устройства побега Доле из Консьержери, в покушении на жизнь Игнасио Лойолы, в вооруженном нападении на Лувр во главе воровской шайки, в противостоянии королевской власти при штурме Двора чудес, наконец, в нападении вместе с ворами на Монклара во время казни Доле. Лантене был обречен. Над ним для вида устроят суд. Потом, не позже, чем послезавтра, его повесят.

А она, Джипси, будет на этой казни. А когда Лантене испустит последний вздох, она обернется к графу де Монклару и скажет:

— Ты двадцать с лишним лет искал сына, проливал о нем слезы… Гляди! Вот он!

К девяти часам вечера цыганка явилась в особняк Монклара. На этот счет явно были отданы распоряжения, потому что ее немедленно пропустили и отвели в кабинет к великому прево.

— Говори, — сказал граф с необычной для себя добротой. — Чего ты от меня хочешь?

— Монсеньор, — ответила цыганка, делая величайшее усилие, чтобы не выдать ненависть, рвавшуюся из сердца, — помните, я когда-то приходила просить у вас милости?

— Помню, — бесстрастно ответил Монклар.

— Тот, кого должны были повесить, был мой сын. Помните?

— Помню, — опять сказал Монклар.

— Да, монсеньор, я знаю, у вас хорошая память…

— А у тебя, пожалуй, еще лучше моей, — ответил Монклар таким вкрадчивым голосом, что цыганка вздрогнула.

— Это правда, монсеньор, — сказала она, — память у меня недурная. Что я вытерпела в тот день, как повесили моего сыночка, и с того страшного утра каждый день… Это, монсеньор, такой ужас, что другого такого я уже не переживу…

— Так ты вот зачем пришла?

— Я вам, монсеньор, уж два раза спасла жизнь — дайте мне взамен жизнь Лантене.

— А я думал, ты его ненавидишь?

— Я, монсеньор? Кто вам такое сказал? Лантене мне надобен, это правда.

— Но ведь когда я попал в лапы к ворам, ты сама нарочно рассказала мне, что Лантене желает моей смерти.

— И что с того? — жадно спросила цыганка.

— А то, что он меня не жалел — и я его не пожалею… Но тебя я все равно не понимаю. Странно что-то: доносишь мне на Лантене, несколько раз на него мне прямо указываешь, а потом приходишь просить его жизни!

— Потому что он мне надобен, монсеньор! У меня к нему ни любви, ни ненависти — я вам уже говорила. Только он мне надобен. Не убивайте его.

— А зачем он тебе? Говори, только честно. Тогда я подумаю: ведь я тебе немало обязан.

— А надобен он мне, чтобы отомстить как надо.

— Хочешь зарезать какого-нибудь шаромыжника?

— Ох, монсеньор, ничего-то от вас не скроешь! Да, шаромыжника, да такого скверного, такого подлого! Страшное зло сделал мне тот человек. А Лантене мне надобен, чтобы воздать ему по цыганскому закону: око за око, зуб за зуб. Монсьеньор, я же знала, он когда-нибудь да попадет в ваши грозные руки! Вот и приготовилась, чтоб иметь право на вашу благодарность. Я вас спасла. Теперь и вы меня спасите: оставьте мне Лантене.

Великий прево покачал головой и строго ответил:

— Невозможно!

— Невозможно? Вот и тогда вы сказали то же страшное слово! Монсеньор, я падаю к вашим ногам, как тогда! Криком кричу, как за сына моего: «Пощадите! Помилуйте этого юношу!»