Мишель Зевако - Трибуле

– Кальвин!

– Возможно ли такое!

– Безбожник Кальвин! Еретик Кальвин! Кальвин во Франции! Кальвин в Париже! И никакой катаклизм не вверг Францию в бездну!

– Успокойтесь, преподобный отец…

– Вы правы, – неожиданно сменил тон Лойола и улыбнулся. – Этот несчастный, возможно, просто-напросто заблудился. Постарайтесь вернуть его к истинной вере…

– Попытаюсь…

– Он останется у вас?

– На два-три дня, может быть… Но я не знаю… Вы мне открыли глаза… Я не хотел бы привечать под своей крышей еретика…

– Упаси вас бог прогонять его, – живо перебил его Лойола. – Наоборот, сделайте все возможное, чтобы наставить его на путь истинный.

– Я попытаюсь…

– Какой это будет успех, если вы вернете его к Церкви!

– Вы мне указываете мой жизненный путь!

– Уверен, что если вы с ним встретитесь еще раз, то уже вечером будут видны результаты.

– Смею надеяться…

– Итак, прощайте, мессир. Я поеду… Вернусь в тишину своего монастыря, чтобы поразмышлять над Божьими словами, которые мы должны нести в мир.

– А я… я пойду размышлять над вашими словами, блистательный учитель. Сегодняшний день останется самым прекрасным и самым значительным в моей жизни… Я сохраню бокал, которого касались ваши руки, и никто в мире больше не коснется его губами…

Лойола поднялся в карету и тотчас же уехал. Рабле поспешно вернулся в столовую.

– Вы знаете, как зовут человека, который только что вышел отсюда? – спросил его Кальвин.

– Да кто бы он ни был, это смертное существо!

– Его зовут Игнасио Лойола.

– Да?!.. А я ведь почти догадался!

– Поверьте мне…

– Понимаю, я сей же миг возвращаюсь в Женеву.

Рабле улыбнулся. Кальвин поспешно простился с хозяином, и две минуты спустя его карета понеслась прочь. И только тогда Рабле звонко и продолжительно расхохотался.

– Ну, что скажешь об этом фарсе? – спросил он Манфреда, который пристегивал шпагу.

– Вы, мэтр, приобрели двух страшных врагов. Они никогда не простят вам этого обеда.

– Ба! Да я их не боюсь… Король за меня… А еще у меня есть кое-что: совесть… Ну, а теперь, когда мы остались одни, давай-ка выпьем немножко этого вина, которое придает сил, и поговорим о твоем путешествии…

– Мое путешествие закончилось, мэтр! Я возвращаюсь в Париж!

– Пойдешь к Доле?

– Сначала! А потом – во Двор чудес! Ваш Лойола пообещал всех истребить, все уничтожить, все пожечь… Возможно, он не надеется встретить отпор… Ах, мэтр, я тосковал, теперь я ожил! Он хочет боя – будет бой! Вспыхнет настоящая война не на жизнь, а на смерть, потому что именно войной он хочет нас укротить! Пройдет совсем немного времени, мэтр, и вы услышите о великих делах!..

Манфред, в свою очередь, направился к садовой калитке, легко вскочил в седло и ускакал галопом.

Рабле меланхолично наполнил бокал, несколько секунд смотрел, как отражается в вине дневной свет, потом медленно, наслаждаясь, выпил вино и задумчиво произнес:

– Возможно ли, чтобы люди проживали жизнь, раздирая друг дружку, когда есть столько поводов для всеобщей радости?

В аристократическом особняке, который Беатриче снимала в Париже, принцесса сидела в затемненной комнате за вышивкой. Внезапно она выпустила из рук ткань… Долгими часами она напрягала свои пальцы, чтобы дать отдых уму. Но сейчас она почувствовала ненужность такого отдыха. У нее не было больше сил подавлять свою тайную боль.

Союзы выступили на ее глазах, потекли по щекам. Сын… Кто вернет ей сына?

В течение двадцати лет она искала его по всей Италии, тратила деньги, а в это время Рагастен, супруг ее сердца, пускался в самые опасные приключения в поисках хоть каких-то сведений, наводящих на след. В конце концов какой-то цыган рассказал им в неаполитанской таверне одну запутанную историю. Им показалось, что она имеет отношение к пропавшему ребенку, и они приехали в Париж, где продолжили поиски.

Результата не было, и Беатриче пришла в отчаяние. Она была уверена, что ребенок умер.

При такой страшной мысли конвульсивные рыдания сотрясли ее грудь. Шум шагов заставил ее поднять голову.

Неутомимый Рагастен с утра носился по городу. Сейчас он вернулся.

Какие новости он принес?

Она быстро вытерла лицо, чтобы Рагастен не заметил, что она плакала, и устремилась ему навстречу.

В это самое мгновение он открыл дверь. Свет упал на его лицо. Беатриче поразилась. Что оно выражало? Радость? Боль? Беатриче никак не могла понять.