Мишель Зевако - Трибуле

Хозяйка испытующе взглянула на Рагастена.

– Вероятно, именно по этой причине, – промолвила она с ледяной улыбкой, – вы вооружились до зубов… Но вам не стоит ничего бояться. Если вы ни от кого не прячетесь, это, в сущности, ничего не меняет. В доме с завтрашнего утра никого не будет. Меня ваши обстоятельства не интересуют… Если же вы все-таки скрываетесь, то, предоставляя вам убежище, мне достаточно полагать, что тем самым я могу нанести хоть какой-то ущерб королю или его слугам.

– Вы, мадам, очень неосторожно выражаетесь о короле Франции перед неизвестными вам людьми… Кто вам сказал, что вас не слушают друзья Франциска I?

– А даже если бы это было так! – пронзительно взвизгнула дама. – Я ничего не боюсь, месье!.. Вы не из тех, кто предает… Вижу это по вашему облику.

Рагастен поклонился, не отвечая, и дал себе слово понаблюдать за действиями и жестами странной хозяйки. Впрочем, осмотр дома убедил его, что лучшего пристанища искать не надо.

Однако Рагастен заметил, что в доме нет ни слуг, ни горничных. Выходит, женщина жила одна?

– Еще одно слово, – сказал Рагастен, когда осмотр заканчивался. – Где и когда я смогу отдать вам деньги за аренду, какой бы ни оказалась эта сумма?

Он надеялся таким образом узнать имя таинственной женщины.

– Когда сами захотите, – ответила хозяйка.

– Значит, вы сама придете?

– Не думаю, что я когда-нибудь вернусь сюда! – сказала хозяйка всё тем же глухим голосом, удивившим шевалье.

– И как тогда?

– Тогда, если вы обязательно захотите оплатить гостеприимство, предложенное мною, положите свои деньги вот сюда, …на этот камин, когда будете уходить…

На этих словах дама сделала реверанс и легким шагом удалилась… Она исчезла, как тень.

– Странная женщина! – буркнул Рагастен. – Не сошла ли она с ума? Или, скорее, несчастная, которой жестокая боль разбила жизнь?

Дама, столь великодушно предложившая Рагастену гостеприимство, сдержала слово: наутро она выехала из дома. Спустя час она стучалась в дверь дома на улочке, которая шла мимо церкви Сент-Эсташ.

Дом, в который она стучалась, был приютом для прокаженных. А женщина была прекрасной фероньеркой.

Париж в эти времена был богат тюрьмами; каждая из них изобиловала каменными мешками всякого рода.

Даже в Лувре многие подземелья использовались для заключения несчастных, которых ненависть каких-нибудь вельмож, каких-либо епископов или королевский каприз осуждали на медленную смерть в условиях недостатка воздуха и места.

Собрание тюремных помещений Большого дворца было восхитительно. Там имелись: «Рай», именуемый так, потому что дышалось там, как в аду, была тягостная «Ворчунья» и холодная «Обездвиженка», имелись каменные мешки, называемые «Самозабвенными», а еще «Колодец»… Большинство этих камер всегда было полузатоплено водой.

Венцом сей «коллекции» был застенок с жутким прозвищем «Прощай, радость!», в котором кишели рептилии. Время от времени в камеру добавляли змей и жаб; кормили их кухонными отбросами.

В Малом дворце был свой набор подземных узилищ.

Упомянем еще характерную для того времени Бастилию. Собственно говоря, это была крепость, защищавшая Сент-Антуанские ворота, но в ней тоже размещались арестантские камеры: низкие зловонные норы; попав туда, узники быстро погибали от истощения.

Среди всех этих мест заключения, в которых умирали забытые всеми страдальцы, тюрьма Консьержери занимала одно из самых почетных мест. Она была расположена на острове Сите и составляла часть дворцовых строений.

Ей нечего было завидовать своим соседям: Большому и Малому дворцам; она располагала своей камерой пыток, подземельями, каменными мешками и колодцем с рептилиями.

Комендантом этой тюрьмы, старшим в юрисдикции дворцового судебного округа был Жиль ле Маю, родной брат того офицера из Лувра, о котором, быть может, не забыли читатели: Алэ ле Маю.

Один брат, значит, делал карьеру путем убийства людей, которых приказывал убрать его начальник, что, конечно, должным образом оплачивалось; другой же зарабатывал на жизнь тем, что содержал под ключом тех, которые должны были сгинуть заживо.

Вот так братья, принадлежащие к одной семье, формировали две обличья одной и той же задачи: убивать, чтобы жить.

Месье Жиль ле Маю занимал холостяцкую квартиру в углу квадратного двора тюрьмы.

Это был цветущего вида толстяк с ярко-красной рожей; он не обнаруживал отвращения к доброму вину и при случае мог пошутить. Жиль, когда не мучил узников, проводил время за едой, выпивкой и сном. Вне перечисленных времяпрепровождений месье ле Маю не существовал.