Мишель Зевако - Трибуле

В один из каменных мешков Консьержери и был заключен Этьен Доле. По указаниям самого Лойолы и согласно точному приказу главного прево печатника не бросили ни в «Самозабвенную», ни в нижний ров, ни в колодец с рептилиями.

Такое великодушие к противнику, который отнюдь не требовал бережного обращения, нуждалось в объяснении. Этьена Доле не готовили к смерти в тюрьме. Его гибель должна была оставить больше следов, чем падение камня в какой-нибудь мрачный пруд.

Нет, нет… Преподобный Игнасио де Лойола, напротив, формально установил, что смерть Доле должна послужить духовному возрождению толпы грешников, поразив их целительным ужасом. Несчастный должен умереть в ясный день, перед стечением толпы парижан.

Отсюда вытекает необходимость не убивать его в тюрьме; отсюда следует и необходимость обращаться с ним не слишком жестоко.

Посему удовлетворились тем, что поместили печатника в простой каменный мешок, не имевший других неудобств, кроме того, что камера была расположена в нескольких футах ниже уровня Сены.

Речная вода просачивалась в камеру и струилась по стенам камеры и доходила несчастному узнику до щиколоток.

Не стоит и говорить, что ни одной из предосторожностей, препятствующих побегу, не пренебрегли, то есть Этьена Доле приковали к стене.

В камере сохранялось немного воздуха, попадавшего туда через узкое отверстие, которое выходило в коридор. А в этом коридоре разместили трех стражников. Они получили приказ не разлучаться ни при каких обстоятельствах. Таким образом, они не только могли воспрепятствовать с оружием в руках нежданному вторжению, но и больше того: если кто-либо из стражников поддастся слабости и позволит себя подкупить узнику, оба его сотоварища тут же выдадут его. Из коридора в камеру надо было спуститься по шести каменным ступеням.

На уровне двери было проделано отверстие, похожее на лазейку для кошки.

Раз в день эта лазейка открывалась на несколько секунд и Доле видел протянутую руку. Эта рука выкладывала дневной рацион черного хлеба – смесь ржаной и ячменной муки с соломой, потом эта же рука проталкивала кувшин, полный воды. Этой провизии должно было хватить на двадцать четыре часа. Хлеб и воду ставили на самую высокую ступеньку. Чтобы добраться до пайки, Доле, закованный в кандалы, должен был пересечь свою камеру, держась за цепь. Добравшись до конца цепи, узник должен был нагнуться, вытянуть руку и ухватить хлеб и воду. С хлебом ему еще кое-как удавалось. Но с водой… Он пытался схватить кувшин, но не раз опрокидывал его. И тогда Доле приходилось терпеть жажду до следующего дня.

Однажды, когда опять произошло подобное несчастье, у Доле была лихорадка и его терзала жестокая жажда… Доле считал себя гордым. Два или три раза, когда ему уже приходилось опрокидывать кувшин, он не жаловался, ни о чем не просил, предпочитая муки жажды мукам унижения. Но в тот день у него была лихорадка. И именно эта лихорадка стала причиной беды.

Остаток воды закончился быстро; он умирал от жажды. Его пылающее горло сжалось, почти удушая печатника. Он сосчитал биения своего пульса, чтобы потом отсчитывать минуты, оставшиеся до того момента, когда лазейка откроется. И вот этот момент наконец настал.

Доле так быстро, как только мог, ринулся вперед, пренебрегая всегдашней предосторожностью, – кувшин опрокинулся.

В течение первого часа несчастный ничего не говорил… Потом мало-помалу силы стали покидать его… Началась горячка… Он больше не понимал, где он находится, что он делает, что говорит…

Он взывал, предлагал состояние за стакан воды. Трое находившихся в коридоре тюремщиков слышали эти мольбы. И эти железные существа задрожали.

Наконец один из них решился рассказать о стонах и мольбах узника месье ле Маю.

– Ну и что? – ответил достойный комендант. – Он жалуется, что у него нет воды! Но ведь под ногами у него целых полфута воды на плитах пола.

И мэтр ле Маю, довольный своей шуткой, расхохотался.

«В сущности, – подумал тюремщик, – почему бы ему и не выпить воду с пола? Она, может быть, не такая чистая… Но когда очень хочется пить…»

Прошло уже двенадцать дней, как Этьен Доле безнадежно томился в каменном мешке, когда однажды он увидел, как открылась дверь камеры, вошли тюремщики и, не говоря ни слова, отомкнули кандалы узника.

Потом они взяли Доле за обе руки и вывели его из камеры.

Доле задрожал от радости.

«Наверняка, – подумал он, – меня ведут к судьям, но ведь суд означает свободу, потому что я ничего не сделал!»