Мишель Зевако - Трибуле

– Говорите мадам! – выкрикнула Жилет. – Буду счастлива, если окажусь вам полезной.

– Вот и хорошо, – кивнула Беатриче. – Когда вы были во власти несчастной безумной женщины, вам случалось звать кого-то на помощь.

– Манфреда, – невольно вырвалось у Жилет.

– Да! Именно это имя вы произносили, – взволнованно сказала принцесса. – Так вот, дитя мое, мы приехали в Париж, чтобы разыскать одного человека, который носит такое же имя. Этот Манфред, которого вы звали… которого вы знаете…

– Мадам, – пробормотала Жилет, – я его едва знаю…

– Но вы его так звали! – удивился Рагастен.

Но по яркому румянцу, окрасившему щеки девушки, Беатриче стала ясна правда. Она подала знак Рагастену, и тот удалился. Тогда Беатриче привлекла к себе девушку и тихо сказала:

– Говорите со мной, как с родной матерью, дитя мое… Вы его любите?

– Да! – выдохнула Жилет.

– А сказали, что едва его знаете…

– Он иногда проходил перед моими окнами.

– Вы говорили с ним? Простите меня, девочка… Этот допрос вас, несомненно, тяготит…

– Нет, мадам, – наивно ответила Жилет, – потому что мы говорим о нем…

Беатриче улыбнулась и задумалась, а Жилет продолжала:

– Один-единственный раз в жизни я говорила с Манфредом… В тот вечер он меня спас… от ужасной угрозы, мадам… Мой отец расскажет вам, от какой…

– А скажите мне, дитя мое, сколько ему может быть лет?

– От двадцати до двадцати пяти, мадам.

– Еще один вопрос… Самый трудный из всех… Есть у этого молодого человека отец и мать? Можете ли вы предположить по тем немногим словам, которыми вы с ним обменялись, что родителей своих он не знает?

– Нет, мадам, я ничего о нем не знаю, кроме, пожалуй, одного: он храбр до безрассудства.

Беатриче позвала шевалье де Рагастена и вкратце передала ему самую суть разговора. Рагастен, со своей стороны, поставил принцессу в известность об утренней встрече с королем и заявил, что направляется с визитом к главному прево.

Было решено, что Жилет останется жить в отеле вплоть до нового распоряжения. Принцесса увела девушку с собой, чтобы помочь ей устроиться в комнате, которую ей выделили, а также поговорить на близкую обеим тему.

Ну, а Рагастен в два часа пополудни вскочил в седло и в сопровождении Спадакаппы, исполнявшего обязанности конюшего, отправился к Сент-Антуанской Бастилии, возле которой находился особняк главного прево.

Едва Рагастен спешился во дворе особняка и назвал себя, как лакеи, демонстрируя глубочайшее уважение к посетителю, провели его в обширный темный кабинет графа де Монклара. Шевалье почувствовал, как у него холодеет спина, когда он вошел в эти ледяные апартаменты, откуда, казалось, исчезла жизнь и где лакеи в темных одеждах скользили, как тени.

«Это – прихожая Бастилии!» – подумал он.

Главный прево вышел ему навстречу, что он не сделал бы для любого другого посетителя. Он заметил, что обстановка подействовала на Рагастена.

– Месье шевалье, – сказал главный прево, – извините печальную атмосферу моего дома… Окружающие нас стены принимают выражения наших лиц.

– Что означает, господин граф, эти стены скрывают великую вашу печаль?

– Да, месье… Но займите же место, прошу вас, и давайте поговорим о деле, которое привело вас в Париж. Главный прево не имеет права быть человеком…

Рагастен второй раз вздрогнул. Монклар произнес эти слова таким глубоко убежденным тоном, что стало ясно: он сказал печальную правду. Он и в самом деле не был человеком, а скорее машиной для исполнения.

«Мне жалко тех несчастных, которые вынуждены были пройти через руки этого призрака!» – подумал Рагастен, усаживаясь в кресло.

– Месье шевалье, – продолжал Монклар. – Его величество приказал мне быть в вашем распоряжении. Жду, что вы сообщите мне о решениях, которые вы должны были принять…

– Мое решение принято, – ответил Рагастен. – Мне кажется неприемлемым контакт с королем Арго.

– Для службы королю! – перебил Монклар.

– Возможно, господин граф. Но вы знаете, я прибыл издалека. Уже более двадцати лет я живу вдали от Франции. Возможно, мои мысли не столь правоверны. Но совершенно очевидно, что я думаю совершенно отлично от вас. Трико, главарь бандитов, меня не очень-то интересует. В общем-то, он мне безразличен. Но Трико, бандитский главарь, который предает своих, представляется мне канальей.

Монклар мазнул рукой. Этот жест означал: «Да, в сущности, какое это имеет значение!»

– Итак, – продолжал Рагастен, – Трико мне отвратителен. Но как бы он меня ни отталкивал, ни возмущал, тем не менее я предпочел бы иметь дело с ним, чем обнажать шпагу против людей, которые мне ничего не сделали…