Мария Правда - Площадь отсчета

Каялись в эту ночь все. Называли имена товарищей все. Почти все называли Трубецкого. И почти все, как будто жалуясь победившему противнику на свое поражение, ругали предводителя последними словами. Было в этом нечто непростительно–детское. Флигель–адъютант князь Голицын, искавший Трубецкого последние несколько часов, привез из дома Лаваля, где жили Сергей Петрович с женою, интереснейший документ. Это был на оторванном листке написанный по–французски аккуратным почерком Трубецкого подробный план восстания на Петровской площади. У Сергея Петровича больше ничего не нашли. По словам Голицына, кабинет носил следы торопливого уничтожения улик — в камине была куча бумажного пепла, ящики стола выдвинуты, шкатулки открыты. Листок, принесенный царю, видимо, случайно упал под стол и остался цел. Николай тщательно, пока Толь допрашивал менее интересных арестованных, изучал план восстания. Морской экипаж захватывает дворец. Лейб–гренадеры идут на крепость. Банк, почта. Толково. Значит, считали они на шесть полков, а привели неполных три. Но и это могло быть решающей силой в руках военного диктатора.

Трубецкой! Николай Павлович волновался не на шутку. Только бы привезли скорее — тогда он поговорит с ним и пойдет спать. Более ничего он сегодня не сможет сделать, да сие и не в силах человеческих.

Трубецкого привезли. Николай встал с ковра, резко отодвинул портьеру и вышел.

Князь Сергей Петрович стоял посреди комнаты в полной парадной полковничьей форме, во всех орденах, и никак не походил на человека, только что поднятого с постели, как успел сказать флигель–адъютант. Николай впился взглядом в его длинное горбоносое лицо — сейчас, сейчас, наконец, вот она — разгадка. Сергей Петрович был высок, выше Николая, но сильно сутулился. Он был бледен, смотрел прямо перед собой и, как казалось, не совсем понимал, где он и что происходит…

— Князь Трубецкой! — Николай подошел к нему и чуть по привычке не подал руку, они были знакомы, но сейчас это было неуместно, — мне жаль видеть вас здесь без шпаги!

Трубецкой молча поклонился. Николай продолжал:

— Вы должны быть известны о происходившем вчера. С тех пор многое объяснилось, и, к удивлению и сожалению моему, важные улики на вас существуют, что вы не только участник заговора, но должны были им предводительствовать.

Николай сделал паузу. Трубецкой продолжал молчать.

— Хочу вам дать возможность хоть несколько уменьшить степень вашего преступления добровольным признанием всего вам известного; тем вы дадите мне возможность пощадить вас, сколько возможно будет. Скажите, что вы знаете?

— Я невинен, я ничего не знаю, — скороговоркой ответил Трубецкой. Разговор шел по–французски, и Николай Павлович снова почувствовал, как в нем поднимается раздражение.

— Князь, опомнитесь и войдите в ваше положение: вы — преступник, я — ваш судья, улики на вас — положительные, ужасные и у меня в руках. Ваше отрицание не спасет вас, вы себя погубите, отвечайте, что вам известно?

Бледные губы Трубецкого дрогнули, но он ничего не сказал.

«Наверное, он сумасшедший, — подумал Николай. — На что он рассчитывает?» Он подошел к столу, взял конверт, в котором лежал листок, обнаруженный у Трубецкого, и помахал им перед носом князя. Сергей Петрович истуканом стоял перед Николаем Павловичем, который уже с трудом сдерживал ярость. Он готов был броситься на Трубецкого, схватить его за отвороты мундира, трясти его — только чтобы он уже сказал что–то внятное.

— В последний раз, князь…Отвечайте же!

Трубецкой ответил громче, дерзко, с вызовом.

— Я уже сказал, что ничего не знаю! — он почти кричал.

— Ежели так, так смотрите же, что это? — тоже крикнул Николай, разворачивая листок. Еще немного, и он бы ткнул этой бумагой в длинное, противное ему сейчас лицо Трубецкого, и сделал бы это с наслаждением, но странное поведение врага ошеломило его. С громким стуком князь Трубецкой рухнул на колени, он согнулся весь, он опустился на локти, он тянулся к нему рукой в блестящих перстнях. На это было стыдно смотреть. Николай растерянно оглянулся и поймал взгляд Мишеля, в котором тоже выражались растерянность и брезгливость. Николай поспешно отошел — ему представилось, что Трубецкой может схватить его за сапог.

— Гвардии полковник, князь Трубецкой, — бормотал Николай, шагая по комнате. Сейчас ему уже было досадно, что человек одного с ним круга, офицер и аристократ, способен так унижаться, — что было в вашей голове, когда вы, с вашим именем, с вашим положением, связались с этою дрянью?