Мария Правда - Площадь отсчета

— Барон Дельвиг, Павел Яковлев, — представились его секунданты. У мрачного Яковлева подмышкой был тяжелый деревянный ящик.

— Ну что ж, дело прежде всего, — поклонился Рылеев, — пойдемте, господа, — и он махнул рукой в сторону липовой аллеи. Они пошли, все шестеро, мимо влажного, черного еще цветника, на котором лениво возились крестьянские девки, чавкая по грязи белыми, еще не загорелыми с зимы ногами, по аллее из молодых, с нежными ароматными листочками лип. Соперники молча шли впереди, за ними, прилично случаю переговариваясь, шли секунданты. Дельвиг, полноватый белокурый немчик, шел позади всех, громко восторгаясь красотою пейзажа. Аллея закончилась, уткнувшись в березняк, и полянка, которую предложил Кондратий Федорович, оказалась более чем подходящая. Яковлев и Чернов, посовещавшись, начали деловито отмерять двенадцать шагов. Оглушительно пели птицы.

— Господа, — взволнованно начал Виттгенштейн, для которого эта дуэль была первой в жизни, — я должен напомнить вам, что повод для сегодняшнего поединка самый ничтожный и вы уже проявили себя истинно благородными людьми, выказав готовность свою исполнить долг чести…

— Нет уж, стреляться, так стреляться, — быстро сказал соперник, оскалив в улыбке крупные белые зубы. Кондратий Федорович промолчал. Он все утро думал, не извиниться ли ему, но теперь, увидев подобное бессердечие, расхотел окончательно. Письма, Наташе и маменьке, в случае смерти, были готовы у него, он был хозяином Батова, люди не поленились к нему приехать, и он не имел права оставить их без удовлетворения.

— Потрудитесь осмотреть пистолеты, — предложил Яковлев. Кондратий Федорович отказался. Он стоял там, где ему велели, у ветки, воткнутой в сырую мягкую землю секундантами. У своей отметки, спиной к солнцу, встал его соперник, разминаясь, ловко двигая руками, потом примерился, молниеносно скинул черный широкий сюртук и швырнул его на толстую березовую ветвь.

— Тебе против солнца не видно, Кондратий, — забеспокоился Чернов.

— В самом деле, господа, бросим жребий, кому здесь стоять, — великодушно предложил соперник.

— Не беспокойтесь, мне совсем удобно, — по праву хозяина отказался Рылеев. Все замолчали.

— Что ж, начинать? — мрачно спросил Чернов.

— Начнем, пожалуй, — согласился соперник. Они решили стреляться по–английски, не сходясь. Первый выстрел принадлежал оскорбленной стороне. Кондратий Федорович стоял вполоборота, держа, как и полагается, тяжелый пистолет против сердца. Солнце слепило ему глаза. Ну когда же? Его беспокоили странные мысли. Правильно ли он стоит? Не бледен ли он? Скорее же стреляй, скорее! Кто–то громко считал по–французски от десяти назад. Маменька! Наташа! Простите меня! Как же долго они считают! Только бы не закрыть глаз! И он смотрел, до боли смотрел на темный силуэт в солнечных лучах напротив, на светящийся нимб рыжеватых кудрей, на тонкие березовые ветви, переплетенные в слепящей вышине. И только какая–то птица там, в этом сплетении, все выводила свое надоедливое: пити–пить! Пити–пить!

Грохнуло, как показалось ему, у самого уха, и тут же радостно всколыхнулось: «Ежели я это слышу, стало быть, жив». Пахло пороховым дымом, слезы, накопившиеся в глазах от весеннего света, текли по его щекам. Он почти забыл, что ему тоже надобно стрелять, потом очнулся, негнущимися пальцами взвел курок и, высоко подняв свой пистолет, выстрелил на воздух.

Птицы, испуганные выстрелами, с жалобными криками плавали в небе над березами.

— Удовлетворены ли вы, милостивый государь? — спросил он сиплым чужим голосом

— Вполне, благодарю вас!

Соперник отдал пистолет Дельвигу и преспокойно снял свой испачканный белым сюртук с березы. Все было кончено. Они шли обратно к дому, ненатурально громко беседуя, у Рылеева легко, как у паяца, мотались руки при ходьбе. Гости снова отказались от чая, церемонно попрощались, начали усаживаться в карету. Вся дуэль не отняла у них и двадцати минут.

— Александр Сергеевич! — не выдержал Рылеев. — Я должен сказать вам… я люблю и уважаю то, что вы пишете, и душевно, душевно сожалею о повторенной мною за кем–то нелепости. Я надеюсь, что вы…

Тот пристально посмотрел в его взволнованное лицо, рассмеялся и протянул ему маленькую руку в серой лайковой перчатке.

— Бросьте, Рылеев! — веселой скороговоркой сказал он, — это все так, пустяки! Прощайте!

Карета, переваливаясь с боку на бок, потащилась прочь по влажной колее. Кондратий Федорович стоял на дороге, покуда они не скрылись, потом медленно, оставив своих горячо споривших друзей, пошел обратно на полянку. Он нашел большую березу, в которую попала выпущенная в него пуля, и долго водил рукою по теплому шероховатому стволу.