Мария Правда - Площадь отсчета

— Нумер 13! — из окошка в двери высунулся караульный, — на допрос пожалуйте!

Иван тяжело вздохнул. Даже не допросы его тяготили, а то, что каждый раз кандалы напяливали, а это было и тяжело, и неудобно. Когда после неприятной этой процедуры вышли они в коридор, Иваном вдруг овладело ребячество, и он громко забасил по–церковному: «Муж блажен, иже не иде на совет нечестивых!»

Запретить божественное пение было неловко, конвоир молчал, а из камер раздался смех, кое–где сопровождавшийся аплодисментами и звяканьем цепей. В Алексеевском равелине резко улучшилось настроение.

В этот день в камере было совсем темно — замазанное мелом окошко пропускало свет лишь в самую солнечную погоду. Утром пришел солдат, принес чай, кашу, затеплил свечу. На столике лежало полученное вчера письмо от Наташи. Он перечитывал его несколько раз — все пытался представить, как она там сидит, выводит своим детским почерком эти неровные строчки. Бедная! Что с ней теперь будет? На имение не было покупщиков. Как странно все меняется — только недавно сохранение матушкина именья было одной из главных задач его жизни. Все что угодно, только не продавать — его детство, его положение в обществе (ибо кто ты, если не помещик?), могилку маменькину около покосившейся церкви. А теперь это имение сбрасывалось с плеч, как старая изношенная одежда. Кондратий Федорович не надеялся на жизнь, хотя и наказывал Наташе молиться за императорский дом — в ожидании милости. Он в нескольких своих показаниях сам просил, чтобы казнили его, а через то — сохранили жизнь товарищам. Он почти хотел взойти на плаху и этим искупить общий нависший над его друзьями грех. Слишком огромно было то, что они сделали. Он старался не терзаться этим — видно, судьба так вела. Сам когда–то сказал в армии: кому суждено быть повешенным, тому пуля не страшна. Только бы не повесили! В душе он надеялся на расстрел — воинскую смерть он в мыслях принимал легко.

Батово! В его воображении там всегда было лето, самое начало лета, когда фиалки только начинают пробиваться сквозь темный ковер прошлогодней листвы, а над упругими одуванчиками порхают желтые лимонницы. Красные слоистые песчанники отражаются в темно–синих, почти черных от изобилия снеговой воды, извивах Оредежи. Камень, где он сиживал целыми днями, бессмысленно следя за зависающим над водой полетом тонких голубых стрекоз… Если и есть существование за гробом, а оно есть, не туда ли предстоит отправиться ему, в весенний зеленый дым зацветающих березовых перелесков? Березы цвели так дружно, что все мебели в доме, деревянные диваны, обтянутые грубой темной кожей, были с утра до вечера припорошены нежно–зеленой пыльцой. Зелеными становились и оконные стекла. Как ни возилась маменькина ключница Мавра, на солнечный свет видны были разводы тряпки по зелени. В такие дни он уходил гулять, забирался далеко вверх по реке, мочил ноги в топких оврагах, ядовито пахнущих черемухами, потом долго блаженно жарился на солнце, сушил сапоги и чулки, сидя на теплом поваленном сосновом стволе.

Именно в один из таких дней, когда жизнь так легка и прекрасна, он в первый раз встретился со своей смертью, но они оба тогда были так молоды, что не узнали друг друга.

Это было начало мая. Наташа давно уехала к родителям в Острогожск, рожать Настиньку, маменька была у кузины в Петербурге, он был один в Батове, вещи его были уже все собраны, надобно было ехать к Наташе — долг чести удерживал его.

С утра он верхом ездил на Луганский тракт, в Рождествено, встречать гостей, не дождался, но они потом прекрасно доехали сами. Гостей было трое — его противник, с ним два секунданта. Его секунданты с раннего утра играли на биллиардах в пустой, похожей на сарай, обшитой досками зале старого господского дома. Секунданты были двоюродный брат Саша Чернов (уже покойник, бедный) и другой сосед, юный князь Виттгенштейн, тогда еще безусый прапорщик. Оба они вышли из дома, услышав шум подъехавшей тяжелой кареты. Все шестеро церемонно раскланялись (он вспомнил, как князь, выскочивший на двор в одном камзоле, при виде застегнутых на все пуговицы гостей опрометью помчался в дом за сюртуком). Рылеев был смущен — ему странно было быть сразу и хозяином дома и дуэлянтом. Но долг гостеприимства возобладал.

— Господа, не угодно ли чаю с дороги?

— Благодарствуйте, у нас есть занятия поважнее, — без улыбки ответствовал его противник.