Георгий Федоров - Игнач крест

Вдруг молчавшая до того Ксюша обернула к нему порозовевшее на свежем морозном воздухе лицо, до бровей закрытое толстым шерстяным платком, и негромко спросила:

— Дядя Андрей, а почему тебя болярином кличут? Верно, потому, что ты за добрых людей болеешь?

Когда много лет назад князь еще подростком был захвачен в плен таурменами, его долго волок за собой на жгучей волосяной петле аркана узкоглазый всадник. Эта петля, казалось, обвилась вокруг сердца и последние пятнадцать лет сжимала его. И вдруг он почувствовал, как от Ксюшиных слов тугая петля ослабела и без нее, ставшей уже привычной, сердце может разорваться. Ответил коротко, глухо, стараясь не показать волнения:

— Нет, но я хотел бы, чтобы так было.

— А раз хочешь, значит, так оно и будет, — назидательно сказала Ксюша.

Они въехали в густой, видно, великий лес, и его торжественная тишина и красота несколько успокоили рвущееся сердце князя.

— Мы с тобой теперь всегда вместе будем, так ведь? — доверчиво и как бы с мольбой, не то спрашивая, не то утверждая, сказала девочка.

— Нет, Ксюша, — с горечью ответил князь, — вот отвезу тебя к одной женщине, доброй и верной, а сам поеду воевать ворогов, что нашу землю топчут.

Некоторое время они ехали молча, но вот заснеженная тропка свернула в сторону. Кони, почуяв жилье, сами пошли на тропку, и вскоре показалась сложенная из огромных почерневших бревен изба с подклетью. Все было тихо: не слышно ни лая собак, ни человеческих голосов, только из волокового оконца [117] Волоковое оконце — небольшое, задвигаемое доской окно для выхода дыма при топке без трубы — по-черному. вытекала узенькая струйка дыма.

Князь спешился, зацепил поводья у бревенчатой коновязи, снял с коня Ксюшу и, взойдя на высокое крыльцо, постучал в дверь из тяжелых дубовых плах.

— Входите, люди добрые, — послышался звонкий девичий голос.

Князь поднял щеколду и переступил порог, держа Ксюшу за руку и нагнув голову, чтобы не зацепить сушившиеся над входом на веревке беличьи шкурки. Веревки были протянуты по всей избе, и на них висели не только беличьи, но и собольи, куньи и иные шкурки, пучки разных трав, наполнявших избу лесными запахами. В избе со свету Ксюше показалось совсем темно. Только два маленьких оконца слабо светились, прикрытые от солнечных лучей высокими елями. Когда глаза немного привыкли к полутьме, она стала различать прокопченные до черноты бревна стен курной избы, дубовый стол, на котором Ксюша с удивлением увидела белочку, сидящую совершенно неподвижно. Сколько она ни смотрела, та ни разу не пошевелилась. Наконец девочка поняла, что белка искусно вырезана из дерева, а рядом лежали в ряд также вырезанные из дерева головки домовых, которых многие новгородцы держали у себя в избах, чтобы отпугнуть злых духов. Домовые были самые разные — пучеглазые и круглоголовые, узколицые и большеротые, длинноносые и тонкогубые.

В комнате не было никого, кроме согбенной старухи, сидевшей у окна и вырезавшей одну из таких фигурок. Тут Ксюша вспомнила, что она уже слышала об этой женщине, которую все считали колдуньей за ее искусство и умение лечить заговорами. В испуге она прижалась к князю Андрею. Хозяйка встала им навстречу. Это была худая женщина в длинной рубахе с узкой каймой вышивки у ворота, перепоясанная в талии тонким шнурком, в клетчатой шерстяной поневе, на ногах лапти с онучами, на голове, поверх повойника, убрус. Ксюшу поразили ее небольшие, но зоркие глаза, ярко светившиеся на смуглом морщинистом лице.

— Здравствуй, Пелагея, — с облегчением вздохнул князь. — Вот и довелось снова встретиться. А я боялся, что уже не застану тебя — столько лет прошло.

Пелагея некоторое время пристально, но без страха, а лишь с любопытством вглядывалась в князя. Вдруг охнула:

— Батюшки, Андрюша, князь Андрей Дмитриевич, — поправилась она, — заступник. Ну и намучили тебя нечестивые, не узнать сразу. Слух был — князя Димитрия убили, а ты в полон попал. Верно ли?

— Верно. Намучать намучили, но не сломили, раз ты узнала, хоть и лета немалые миновали — полона одного почти пятнадцать лет…

Он обнял, поцеловал Пелагею, обрадованный тем, что она жива и здорова, и спросил осторожно:

— Ты что одна-то?

— Садись, садись, батюшка, — быстро проговорила Пелагея. — Намерзлась, дитятко, — жалостливо оборотилась она к Ксюше, быстро сняла с нее кожух, подвинула к жаркой печи, а сама, ставя на стол деревянные миски, туески и кувшины со всякой постной снедью, заговорила отчетливо, будто о постороннем: — Никодима, мужа моего, еще летошний год медведь задрал. — И она перекрестилась на божницу. — А дети… Охотник тут из ростовской земли Андреан Попович вместе с сыном моим Петрей пушного зверя промышлял. Так посватался Андреан за доченьку, за Марию, вот уже который год живет она с ним от нас на отшибе, под самым Ростовом. Петря и ныне с Андреаном начал было охотиться, да туча черная накрыла землю нашу, не охотники зверя добывают, а звери, сыроядцы окаянные, человеков губят. Где он, и сама того не ведаю. Мабудь, под стягами княжескими за Русь стоит, а мабудь… А как же ты, Андрей Дмитриевич, живот свой от таурменской сабли уберег да еще из полона вернулся?