Георгий Федоров - Игнач крест

Как погибли два других ее защитника, Александра так и не узнала — сабля четвертого всадника вошла ей в грудь.

«Так и будут они валяться на снегу, пока не станут добычей волков», — с тоской подумала боярышня.

Но судьба решила иначе: когда орда покидала Торжок, грабя и увозя с собой все ценное, что им удавалось найти в развалинах домов, приканчивая своих и вражеских раненых, они не заметили рыбака Мишу, который лежал, прижавшись к тыну и сливаясь со снегом в своем белом балахоне.

Миша с трудом встал и побрел, покачиваясь, к поляне, где их должны были ждать боярышня и другие новгородцы. Когда он уже прошел мимо Тайнинской башни, ему послышались стоны и детский плач. Отвалив камень, прикрывавший отверстие, он помог выбраться из потайного хода и увел в лес десятки женщин и детей. Среди них с трудом тащилась и посадничья жена Авдотья Саввишна, неся плачущую Федору на руках, оба мальчика молча шли следом.

Среди трупов на поляне Миша нашел тела Митрофана, Кузьмы и охотника, прозванного Лисий Нос. Он с трудом закопал их, а женщины помолились над братской могилой за упокой их убиенных душ.

Миша велел женщинам не трогаться с места, пока таурмены не отойдут достаточно далеко, а потом вернуться в город и под спаленными домами, где земля оттаяла от жара, начать рыть землянки.

— Крыши будем делать из веток и присыпать землей, чтобы издаля и видно не было, — поддержала его Авдотья Саввишна.

— Верно. Видать, не мне вас учить, — согласился Миша. — А я пойду дальше в лес искать, может, кто еще жив из наших или ранен.

— Иди, милок, иди, — поддержали его женщины. — У нас теперь за воеводу да за посадника Авдотья будет. Бог даст, не пропадем…

— Я знаю, где тайные припасы зерна на детинце спрятаны, — кивнула головой Авдотья, — муж мой, незабвенный Иван Дмитриевич, показал. — И слезы полились из ее глаз.

Целую неделю шло мимо Торжка войско Батыя. Сгоревший город казался вымершим и пустынным. Всюду валялись закоченевшие трупы. И никто из ворогов не догадывался, что под пеплом пожарищ теплится жизнь.

Саин хан Бату спешил в Новгород. Его гнали вперед честолюбивые мечты и алчность, подогреваемая родными и двоюродными братьями, с горящими глазами живописавшими ломящиеся от дорогих тканей, пушного товара, серебряной и золотой утвари дома богатых новгородских бояр и купцов, красоту северных дев, белизну и шелковистость их нежной кожи, стройность стана. Трудно было остаться равнодушным, слушая рассказы об этом волшебном граде немногих урусских перебежчиков. Досаждало только, что среди них не встретилось ни одного новгородца, а все люди низовские, из уже покоренных и разоренных княжеств, хотя и наведывались они в Новгород, по их словам, частенько и знали его хорошо. Но больше всего досаждал ему Субэдэй, который не только не разделял общего радостного возбуждения, но с каждым днем становился все мрачнее. По его словам выходило, что новгородцы нарочно направили орду по Серегерскому пути, где нет городов и деревень, чтобы пополнить запасы еды, где они то увязают в снегу озер и болот, то должны карабкаться на высокие холмы. А чем кормить все это огромное войско? Многие тысячи людей и коней?

Войско между тем после тяжелого дневного перехода готовилось к отдыху, и то там, то здесь темнели на снегу уже поставленные юрты, горели бесчисленные костры, благо разъезды доложили, что на много полетов стрелы вокруг не было урусского войска, доносился кисловатый запах кумыса и конского навоза. Саин хан и его полководец не стали спешиваться, а медленно ехали к юрте Бату, которая, как всегда, уже возвышалась на холме, отмеченном урусами каменным крестом, в некотором отдалении, на опушке леса. Только юрта Субэдэя была ближе других.

Субэдэй пристально взглянул своим немигающим, без ресниц глазом в узкие глаза Бату.

— Скажи мне, блистательный, не видел ли ты во сне единорога?

— Какого единорога? — с веселым недоумением спросил Саин хан.

— Того самого, — мрачно пробурчал Субэдэй, — который приснился твоему деду и, преклонив перед ним колени, отвратил его от похода на Индию.

— Нет, не привиделся, единоглазый. Уж не хочешь ли ты сойти за единорога? — перестал улыбаться Бату. — Выходит, слухи о том, что даже тебя, неустрашимого, новгородцы испугали под Торжком, правильны?

— Пусть не коснется тебя раскаленное железо сплетен и темное море слухов, — торопливо ответил баатур. — Меня трудно удивить или устрашить. Дело не во мне, а в новгородских урусах. Они сражаются так, словно каждый из них хан, или падишах, или сын хана.