Георгий Федоров - Игнач крест

Князь Андрей усмехнулся, превозмогая боль, встал, опираясь на Ксюшу, подошел к оконцу, проверил, цела ли пайдза, спрятанная у пояса, медленно опустился на лавку. Рана на груди была крепко стянута чистыми рушниками, окровавленная свита разрезана и болталась, держась на одном вороте.

— Это я ножницами разрезала, — пояснила Ксюша, потупившись. — Пока ты на полатях мертвецом лежал, я тебя два раза перевязала, рушники меняла.

— Спасибо тебе. Хоть и славный воин был Долбан, а саблей своей не смог нанести мне смертельную рану, видно, только по ребрам полоснул, — усмехнулся Андрей.

— Крови из тебя много вышло, болярин, вот ты и ослабел, — пояснила девочка.

Князь Андрей с трудом сдерживался, чтобы не сорвать повязку, — так чесалось место, где была рана, но он хорошо знал: свербит — значит, заживает…

— Не зови ты меня болярином, — раздраженно сказал он. — Зови: дядя Андрей. Ведь мы с тобой теперь оба сироты.

Но по тому, как побледнела Ксюша, какой ужас опять охватил ее при воспоминании о злодейском убийстве отца, матери, сестер, братьев, понял, что их гибель еще слишком свежа в ее памяти. И тут он почувствовал, что пуще таурменской сабли, глубоко в его сердце вошла боль за эту маленькую девочку, за то тяжкое и страшное, что уже навалилось на нее и, наверное, ждет впереди. Почувствовал, как крепко связала их судьба, и придется ему теперь перед Богом и людьми за нее держать ответ.

— А можно так… дядя Андрей? — нерешительно переспросила Ксюша. — Я же дочь мужицкая.

— Тебе здесь оставаться нельзя. Вот немного передохну — поедем вместе.

— Значит, ты меня не оставишь?

— Конечно, нет. Не бойся. Я отвезу тебя в безопасное место. — И он привлек к себе дрожащее худенькое тельце, поцеловал Ксюшу в обе щеки и в лоб. Губы его, вот уже пятнадцать лет привыкшие только сжиматься от боли и ярости, шептать проклятья или отдавать команды, стало покалывать, словно он попал с мороза в теплые хоромы, душу охватила незнакомая ему горькая истома и, как ни пытался уйти от нее князь, не отпускала.

Эта кроха в длинной холщовой рубахе, в онучах и лаптях закрыла от него на мгновение и прекрасный лик боярышни Александры Степановны, и вновь обретенных товарищей из славного Новгорода, и вражеское войско — словом, весь мир.

— Собирайся. Пора ехать, — распорядился он, и Ксюша стала покорно складывать свой нехитрый скарб.

Потом, когда она помогла князю натянуть чапан, застегнула на его плече корзно и вывела на крыльцо, он не узнал двора — кровавое месиво было прикрыто сверкающей на солнце чистой белизной недавно выпавшего снега. Даже ветки деревьев еще не стряхнули пушистого покрывала. Стояла неправдоподобная тишина, нарушаемая изредка чириканьем воробьев. Если бы не семь березовых крестов да каменный курган на холме, ничего не напоминало бы о том страшном и кровавом, что случилось здесь так недавно.

Дойдя крепнущими ногами до коновязи, князь увидел своего белого и другого, мохнатого горбоносого коня, который, подняв длинную морду от ясель, полных сена, недобро покосился желтыми яростными глазами.

Князь подивился сноровке, разумению и умелости Ксюши. Непривычная для него улыбка тронула губы.

— Ну, что же, хозяйка, — сказал он, — подойди к могилам, попрощайся. Собери припас, коли есть, а я пока зануздаю и оседлаю коней. Путь у нас неближний. Пора.

Ксюша, у которой слезы набегали на глаза, согласно кивнула и направилась к крестам, а князь Андрей занялся конями.

Только оседлав обоих, оглядел коней и усмехнулся — ноги Ксюши никак до стремян не достанут. Решил посадить ее спереди, а вторую лошадь вести в поводу, хотя, по правде говоря, дело тут было не в стременах, а в том, что, пока есть возможность, хочет он своей, хотя бы и израненной, но все еще мощной грудью прикрывать это маленькое, беззащитное существо.

Ксюша вскоре вышла из избы с небольшим узелком, перекрестилась на дом, потом на кресты, отвесив по числу их земные поклоны, утерла глаза кончиком головного серого платка, повязанного под подбородком, подошла к князю, уже сидевшему в седле, — недоуздок игреневого жеребца был приторочен к луке его седла. Ксюша глубоко вздохнула, князь нагнулся, скрипнув зубами от боли в груди, но легко поднял девочку, посадил перед собой и тронул поводья. Прежде чем отправиться на поиски товарищей, он решил отвезти Ксюшу в безопасное место. Где есть такое место по дороге на Торжок, он знал и надеялся, что там ее приютят. По гладкому льду Поломети легко доскакал князь до пересечения ее со старинным Серегерским путем. Зная, что здесь могло пройти или уже прошло ордынское войско, проскакал изрядно на восток, а потом повернул по едва заметной охотничьей тропе в полуденную сторону.