Мелф - Концерт для Крысолова

Тут же, послушные приказу Ганса Донндорфа (точней, приказу Бальдура) зал заполнили мальчишки в серых курточках с тарелками, а доктор Циглер громко возгласил:

— Уважаемые господа, пожертвуйте партии, которая спасет Германию!..

Бальдур не ходил с тарелкой. Он стоял, наблюдая за своими ребятами.

Они собрали аж 75 марок.

— Замечательно, Бальдур, — сказал Циглер, — Мы собираемся обсудить кое-что у меня дома. Не хотите ли — вместе с вашим другом — присоединиться?..

«Вы заслужили это».

— Конечно, — ответил Бальдур, ища глазами Ганса, — да!

И еще долго сможем разглядывать мерседес, подумал он, вот бы прокатиться…

К его великому разочарованию, до отеля Гитлер, его сопровождающие и Циглер отправились пешком. Циглеру нужно было вернуть машину до восьми вечера.

Бальдур и Ганс, донельзя гордые, шли за ними, как настоящие охранники.

Циглер и Гитлер о чем-то бурно беседовали, гитлеровская четверка отстала, но один из нее отстал более чем другие, почему-то дождался двух мальчишек и пошел вместе с ними.

— Отлично охраняли, — сказал этот человек. Он был высок, строен, и, несмотря на холод, на нем была только коричневая рубашка с черным галстуком, форма СА. Его серые глаза глядели из-под мохнатых бровей грустно и не задерживали ни на ком взгляда, — Кто такие?

— Бальдур фон Ширах.

— Ганс Донндорф.

— Я Рудольф Гесс.

— Спасибо, — пробормотал Бальдур, Ганс смутился.

Рудольф Гесс!!! Путч, Ландсберг!!

Гитлер улыбнулся, когда вошел Гесс, и блики его улыбки достались и вошедшим за ним мальчикам.

Циглера не было видно.

— Охраняем — значит, надо охранять, — сказал Бальдур, и они с Гансом вышли из комнаты и застыли у дверей.

Стояли с час, наверное, и уши что у одного, что у другого росли в сторону двери.

Гитлер вышел, вслед за ним вышли Циглер и остальные.

— Кто эти парни?

Циглер торопливо представил:

— Бальдур фон Ширах…

Гитлер протянул Бальдуру руку, тот обалдело пожал ее.

— А это… (Ганс Доннсдорф, — тихо подсказал Бальдур) Ганс Доннсдорф.

Гитлер пожал руку второму.

И ушел.

Рудольф Гесс опять задержался. И вдруг надвинул на нос Бальдуру его лыжную шапочку:

— Пока. Молодцы!

— Бальдур, Ганс, отлично, — бормотал Циглер.

Бальдуру было не до него.

Они с Гансом вышли, идти им было в разные стороны. И Ганс изумленно застыл, глядя, как Бальдур сделал три козлиных скачка по улице, а потом еще и прошелся колесом — с воплем «Ааааааааа!!!»

— Дурной-то! — крикнул Ганс. Бальдур, смеясь, подбирал то, что выпало из карманов, пока он валял дурака.

Он прилетел домой и кинулся к своему столу. Он давно писал стихи, но всегда стеснялся их показывать кому бы то ни было.

Но стишок, написанный в ту ночь, показал Циглеру.

— Ну-ка… Бальдур? Есть копия?..

Вскоре Бальдур — с красными ушами и орущими в сердце победными трубами — увидел свой стишок опубликованным в газетке «Национал-социалист».

А потом почему-то это начали публиковать и в других газетах…

На седьмое небо часто попадают с красными ушами.

А тут подоспел и Гран При — посылка с открыткой. «Герр Гитлер благодарит герра фон Шираха за стихотворение и высылает ему свой портрет с подписью. Рудольф Гесс».

Бальдур долго, долго смотрел на портрет. Тот самый синий костюм, сидящий так себе, коль уж начистоту. Те самые — жесткие, внимательные, непонятные глаза…

Где у меня там валялась серебряная рамка?..

Из другой — черной — рамки на столе смотрело на Бальдура красивое лицо паренька с пепельными волосами и длинным носом. Тонкая шея в тисках гимназического воротника, детское молочное свечение щек, особая легкая муть в светлом вроде бы взгляде — этакая легкая облачность — все это было как намек: таким недолго жить на свете, слишком хороши для него. Мать носила в медальоне портрет этого мальчика, но у отца в кабинете не было фотографий этого парня.

Брат Карл. Вундеркинд. Самоубийца. Тот, кто стоял теперь за правым плечом Бальдура всегда — и лишь при Хайнесе исчезал деликатно. Хайнес не отличался деликатностью. «Слабак он был, твой Чарли, говори что хошь». Впрочем, он и о Гитлере говорил без особенного восторга — вот Россбах, вот Рём, это то, что нужно, бойцы-офицеры-герои-спасут-Германию. А Гитлер, он хоть и служил, а все равно — художник, понимаешь. А с виду — чокнувшийся клерк…

Да ну его, Хайнеса, тупицу, который даже не понимает, что именно этот презренный художник — единственный из всех — сможет что-то ИЗМЕНИТЬ, потому что есть у него способность говорить то же, что и другие, так, что тебе немедленно хочется в бой.