Софрон Данилов - Красавица Амга

Сам того не желая, Артемьев подал сигнал: вслед за ним и другие стали вынимать часы. От минуты к минуте становился всё тише говор, пока не умолк совсем, всё гуще становилось облако табачного дыма, студенисто шевелившееся над головами сидящих, всё более отчётливо в тишине слышался гул огня и треск поленьев в камельке. Невольно прислушиваясь, все, как по команде, поворачивали головы в сторону двери, едва там слышалось какое-либо движение. Пепеляев сидел, подперев лоб одной рукой и барабаня по столу пальцами другой. Полковник Леонов в который уже раз доставал из полевой сумки какую-то бумагу, перечитывал её, прятал и вновь доставал. Вишневский с виду дремал, навалившись спиной на стену. Полковник Суров без конца звякал своими шпорами без всякой нужды, раздражая всех этим звяканьем. Василий Борисов бездумно глядел в окно, ничего не видя там за сплошным толстым слоем льда. В углу унимала ребёнка мать — хозяйка дома.

Внезапно тяжкий кулак, как молот, грохнул об стол.

— Всё! — с часами в руке стремительно поднялся Суров.

— Да! А их нет! — вслед за Суровым вскочил полковник, высоченный, светловолосый, с продолговатым лицом.

Томмот догадался, что это был Рейнгардт, взявший штурмом Амгу.

— Спокойствие! — подал голос Пепеляев. — До Сасыл Сысы две версты. Ещё пятнадцать минут.

Офицеры послушно сели на прежние места в прежних позах, но теперь беспокойство охватило и самого Пепеляева.

— Поручик, взгляните.

— Слушаюсь!

Адъютант вышел и скоро вернулся.

— Никого нет.

Пепеляев поднялся, вялым взмахом руки разрешил сесть остальным, тотчас вскочившим на ноги вслед за ним, и принялся ходить взад-вперёд, неслышно ступая в мягких курумах.

— Идут! — просунул голову в дверь и тут же скрылся постовой солдат.

— Вот, вот… — неопределённо пробормотал Пепеляев, как бы подводя итог своим ожиданиям, и остался стоять там, где остановился, — перед камельком.

Все повернулись к двери.

Ввалился дородный, широкий в кости офицер и, сдвинув вниз с лица толстый шарф, доложил:

— Брат генерал. Парламентёр…

Не дослушав доклада, Пепеляев приказал:

— Введите!

Ввели красноармейца с завязанными глазами. Офицер озябшими пальцами безуспешно пытался распутать узел, но подскочивший поручик оттиснул офицера и быстро снял повязку.

Красноармеец зажмурился от света. Это был русский, лет тридцати, по исхудалому лицу его можно было судить о долгих днях недоедания и других бедах, выпавших на его долю. Был он по виду довольно потрёпан, но держался уверенно, будто его ждала не скорбная участь пасть от пули, а только высокое счастье.

— Гражданин генерал! Вам…

Генерал поспешно взял поданный ему пакет, криво надорвал его и выхватил из пакета небольшой лист бумаги, чуть не выронив его на пол. Руки командующего заметно дрожали.

Пробежав письмо глазами, Пепеляев посмотрел на красноармейца, опять склонился к листу и, вдруг откинув письмо прочь, крикнул сорвавшимся голосом:

— Он предлагает сдаться мне!

Воцарилась тишина. Офицеры, переглянувшись между собой, зашумели:

— Ка-ак?!

— Он — нам?..

— Чтобы мы?..

— Да, да, — сдаться нам! Трудно поверить, но это так! Полковник, прочтите вслух.

Адъютант поднял с пола письмо и подал Леонову.

— «…Вы бросили вызов всей Советской Сибири и России, — зычно, словно боевой приказ, начал читать полковник. — Вас пригласили сюда купцы-спекулянты и предатель-эсер Куликовский. Народ не звал вас. С оружием в оуках он стал на защиту Советской власти… Якутская интеллигенция идёт вместе с трудовым народом…»

— Без крика, полковник! Не надо кричать… — недовольно бросил Пепеляев.

Леонов поперхнулся, откашлялся и стал дочитывать:

— «…Сложить оружие отряд отказывается и предлагает вам сложить оружие и сдаться на милость Советской власти, судьба которой не может решиться здесь. Ваша же авантюра будет похоронена здесь, в Якутии. Помните, что народ — с нами, а не с генералами!»

С минуту было тихо. Потом кто-то (Суров, кажется) слегка хохотнул, и вдруг хохот двух с лишним десятков мужчин потряс стены этого тесного дома.

Смех удивил парламентёра, он растерянно стал разглядывать всех поочерёдно. Пепеляев, уже немного успокоясь, ждал, пока дружинники смолкнут.

Смех прекратился так же внезапно, как и взорвался — будто наваждение нашло на всех и тут же ушло.

Пепеляев обратился к парламентёру:

— Вы, наверное, хорошо укрепились?

— Мы готовы встретить вас.