Валерий Полуйко - Лета 7071

– Святое писание… Писание! – священно произнес он. – Яко же ненаписанным оно будет?!

– У латынян уж, поди, с сотню лет книги не пишут, – сказал Щелкалов, вспомнив свой разговор с дьяконом Федоровым. – Всё печатают… И не видно вреда от того!

– Слепому не видно. Покуда латыняне книг у себя не печатали, и ереси лютеровой у них не было, а теперь сия ересь всю землю их развратила.

– Ересь и нашей земли не минула, хотя книг у себя мы не печатали.

– Не минула, – согласился Левкий, – но, явившись на нашу землю, тут убо и сгинула, аки нечисть. Занеже блюдется вера наша испокон в чистоте и святости, и книги святые сотворяются кропотливой рукой человеческой, яко же изначала сотворены были, а не диавольским чрезъестественным способом.

– Пошто же митрополит и освященный собор не воспретят сего богопротивного дела?

Левкий вновь взялся за четки. Черные шарики оживили его руки, зато лицо стало мозглым и неподвижным, как у мертвеца. Он, видать, понял, что такими доводами не пронять дошлого дьяка, к тому же, рано или поздно, а, раз уж он призвал его к себе, нужно будет выкладывать перед ним все.

– Занеже митрополит во главе сего дела, – сказал Ловкий прямо и продолжил раздраженно: – Како пришел он из Новыграда и посел на владычном месте, тако и затеялся, уповая собою, ноугородские блажи свои осуществлять. И перво-наперво – дело печатное заводить, яко же есть у латынян подлых. Чает он землю Русскую просветить, подобно святому князю Володимеру, мня, будто несказанную добродетель источает из души своей.

Вошел послушник, поклонился, тихо сказал, что пришли учителя.

– Кличь, – кивнул Левкий.

Послушник отворил дверь, впустил трех монахов. Одинаковые, как тени, они молча покрестились у двери, молча, неслышно, как тени, прошли через святительскую и стали к стене.

– В тщеславии своем владыка вознесся на высоту столь непомерную, что не хочет и не может уже узреть того, что видно нам, слугам его, от пущих помыслов не возносящимся под облакы. Об ином они тебе скажут, – кивнул Левкий на монахов. – Учителя суть они… От трех монастырей московских – от Егорьевского, от Варсонофьевского да от Воздвиженского, что на Арбате, а от иных не зываны, ибо за городом они, а дороги нынче тяжки, сам ведаешь.

– Однако… я в недоумении, святые отцы, – сказал Щелкалов, косясь на стоявших у стены монахов. Их появление и вправду сбило его с толку, да и вид их смущал его: они как будто приготовились не говорить с ним, а расправиться. – К чему сии разговоры, да и пошто со мной? Я дьяк, служилый, мирской человек, а вы посвящаете меня в свои дела… в духовные.

– Оттого и посвящаем, – сказал грубовато Левкий, – что худы наши дела. Вот скажут тебе учителя, что будет, коли книги, яко деньги, учнут делать. Тогда любой стряпчий учить примется, ибо книг станет много… Доступны станут книги.

– В миру учителя явятся, – сказал один из монахов. – Несметный вред учинится от таковых учителей, ежели и усердны даже будут они, ибо лише к разуму прострут они учение свое, а душу оставят в небрежении.

– Толико духовные учителя суть истинные учителя, – резким, как треск, голосом проговорил другой. – Ибо они пекутся и о разуме, и о душе.

«Страшитесь, что серебро поплывет мимо вас, – подумал Щелкалов. – Вон как доводите: любой стряпчий учить примется! Истинно, примется, токмо книги ему в руки, ибо в грамотических хитростях ныне многие стряпчие заткнут вас за гашник, святые отцы! Минуло время, коли буквам опричь вас не умели».

– И вот оно, растление! – как пророк воскликнул Левкий. – Поползет оно, яко змий ядовитый, чрез души те, духовной благостью не напитанные, и будет так, яко же рек государь отроку дерзкому, пред ним на пиру представшему.

Щелкалов не больно много запомнил из того, что говорил царь на пиру молодому княжичу Хворостинину, – не до того ему было после полной заздравной чаши! – к тому же каждое упоминание Левкия о царе заставляло Щелкалова вновь и вновь наступать себе на душу, подавляя в ней уже не неприязнь, а отвращение к архимандриту и ко всему тому, во что тот собирался его втянуть. Это было мучительно, и тоскливо, и гадостно, словно он впихивал в себя свою собственную блевотину.

– Не будем поминать государя, святые отцы, – сказал Щелкалов. Упоминание о царе вызывало в нем помимо прочего еще и страх, глубинный, студенящий страх. Осиливать этот страх было еще тяжелей, чем осиливать свою совесть. – Государь истинен во всех своих намерениях и поступках, и не нам с нашим низким разумом обмысливать и приговаривать его дела. Паче нам обмыслить и приговорить свое дело, ежели святые отцы намерены обсказаться о нем. Может статься, что я не сгожусь для него, и тогда…