Валерий Полуйко - Лета 7071

– Такого статься не может, – спокойно прервал его Левкий. – Нам ведома, сын мой, твоя давняя вражда к дьякону от Николы Гостунского Ивану Федорову… Не к делу его, несть, сын мой… Будем справедливы! Но сие греха твоего не умаляет, сын мой, ибо, как нарек Господь, и за малый грех не останешься ненаказанным. Ведомо нам, сын мой, что ты також, на государевой службе сидя, более всех и рьяней все чинил дьякону всяческие препоны и неисправления, держа дьякона опроче дела [239]его.

– Ухо слышащее и глаз видящий – и то и другое создал Господь?! – буркнул язвительно Щелкалов.

– Истинно, сын мой, – с сочувственной безысходностью сказал Левкий. – Несть ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, что не было бы узнано.

– Стало быть, хотите меня застращать, дабы я стал пособником в вашем деле?! – сдерживая рвущееся из него отвращение и к самому себе, и более всего к Левкию, сказал прямо Щелкалов, но и от этой его прямоты легче ему не стало – все равно ведь знал, что снова пойдет на сделку с совестью и сговорится с Левкием.

– Не в нашем, сын мой, – мягко, наставительно поправил его Левкий, – а в сем… в сем деле! Ибо оно не толико наше… За нами, буде, пол-Руси стоит?! Тебя же, сын мой, мы не знаем за труса, иначе не было бы наших речей к тебе.

– И что бы вы делали? – вновь съязвил Щелкалов.

– Бог ли не защитит избранных своих, вопиющих к нему день и ночь, – невозмутимо отмолвился Левкий.

– Пошто же меня избрали вместо Бога?

– Написано: не искушай Господа Бога твоего. Земные дела принадлежат земным…

– И чаете, что я соглашусь?..

– Ежели дело будет расстроено людьми неумными и неискусными, многие вины по старой памяти падут на тебя, сын мой. Так паче тебе самому взяться за сие… А мы тебе споможем.

Монахи подошли к Щелкалову и выложили перед ним на лавку пять серебряных гривенок.

– Нет! – подхватился с лавки Щелкалов. – Нет, святые отцы, Василий Щелкалов не продает своей души. От подлости, от скверны могу низринуть я душу свою в геенну, токмо не денег ради. Уберите свое серебро, святые отцы, ежели хотите сговориться со мной.

Монахи в растерянности побрали назад гривенки. С их лиц впервые сошла та суровая, неодушевленная и угнетающая сосредоточенность, которая делала их схожими с истуканами, отчего Щелкалову все время казалось, что он присутствует при каком-то невероятном святотатстве, где живое и мертвое, святое и греховное, презрев свою извечную непримиримость, соединялось в чудовищный союз. Это наваждающее чувство сдерживало его, вызывая в нем невольное упрямство. В душе он все давно решил и давно бы уже договорился с Левкием, не будь перед глазами этих истуканьих рож, от которых веяло чем-то потусторонним, рождая в нем суеверный страх.

– Твоей души мы не покупаем, сын мой. Сребро сие для тех, кто пойдет у тебя в пособниках, – сказал Левкий.

– Пусть они уйдут, – потребовал Щелкалов.

Левкий согласно преклонил голову. Монахи, сложив ему в ладонь гривенки, поспешно убрались из святительской.

– Возьми сребро, сын мой, – твердо сказал Левкий и протянул к Щелкалову руку с гривенками. – Учителя от других монастырей також внесут свою лепту. Не жалей денег, сын мой, но там, где ценней слова, прячь сребро под спуд.

Щелкалов взял гривенки, брезгливо встряхнул их на ладони.

– Не верю в их силу!

– Тем паче, сын мой… Но разумный человек, взвешивая чужие души, не кладет против них на мерила присную…

Невозмутимость Левкия, его спокойствие и то, как он держал себя – будто вел душеспасительную беседу со своей паствой, – и бесили Щелкалова, но и вызывали зависть, а вместе с завистью и недоумение. Так держаться мог только человек, не чувствующий в своих поступках ничего предосудительного либо вовсе бессовестный.

– Доброе дело изгубим, – сказал Щелкалов, глянув на Левкия – глаза в глаза.

– Для кого – доброе?

– Для всех, – отвел взгляд в сторону Щелкалов, не выдержав исходящей из глаз Левкия остроты. – Для всей Руси!

– Учителя, что же, – не от Руси?

– Учителя!.. – хмыкнул презрительно Щелкалов. – Супротив Руси, супротив царя идем – ради учителей. Распять нас мало!

– Душа у тебя мятущаяся, сын мой, но разум твой крепок. Мои упования на него, и вот мои слова к твоему разуму: супротив царя и супротив Руси, но не учителей ради – царя и Руси ради. Беда для Руси – потемки, но свет – искончальная пагуба. Чрез книги придет к ней свет!.. Прозреет Русь и вспрянет, точно застоявшаяся лошадь, и уж не сыщешь оттоль на нее узды. – Левкий помолчал, должно быть, пережидая, пока сказанное им поглубже проникнет в сознание и душу дьяка, нахмурился, глаза его, только что искрившиеся проникновенным, мудрым блеском, вдруг стали жестко-серыми, как высохшая земля, гневными и безжалостными. – Ходил аз нынче в застенок к Ивашке Матренину, – сказал он тяжко и злобно, враз утратив всю свою невозмутимость. – Допытывал его: пошто отца игумена до смерти убил? – Левкий вдруг резко поднялся с лавки, устрашающе приткнул свое хищное лицо к лицу Щелкалова, кликушески хохотнул. – Пото, ответил, что разум на него восстал! Вон яко же!! – ощетинил он перед носом Щелкалова свои острые, длинные пальцы и, круто повернувшись, поковылял в дальний угол святительской. – А ну како этаким Ивашкам еще и книги! – выкрикнул он оттуда. – На государя!.. На всю Русь прострут они свою каинову руку!