Валерий Полуйко - Лета 7071

Щелкалов спешился у крыльца, привязал коня, поднялся по крутым ступеням… Дверь в сени была приотворена.

Щелкалов вступил в сени, приостановился: вернуться, не бередить души… Разум еще противился, останавливал его, а рука мимо воли уже потянулась к дверной ручке. Рванул Щелкалов тяжелую дверь, переступил высокий порог, огляделся, постояв, подумав, снял шапку, поклонился:

– Мир да благодать дому сему!

– Спаси Бог тебя, Василь Яковлевич, на добром слове, – вышел к нему навстречу Федоров. – С чем пожаловал к нам?

– Ни с добром, ни с худом, дьякон… Мимо ехал – решил завернуть, поглядеть на твое величудное дело. Сколько говури, сколько судов-пересудов…

Щелкалов прошел к середине палаты, где стоял печатный стан, обошел его вокруг, обсмотрел – не без любопытства, но и не без надменности; прошелся по палате, постоял около Петра Мстиславца, резавшего у окна печатную доску, вновь вернулся к стану.

– Стало быть, вот тут-то… – ткнул он пальцем в печатный стан, – вся хитрость?

Федоров скупо улыбнулся, посмотрел на Мстиславца, не без гордости сказал, указывая дьяку на него:

– Вон она, хитрость!.. – Помолчал, просто, скромно добавил: – В руках человеческих, в разуме – вся хитрость, Василь Яковлевич. А се лише пригоды [236].

– Ага!.. – с высокомерным ехидством буркнул Щелкалов, задетый Федоровым за больное, но, стараясь скрыть от него это, принялся расспрашивать о подробностях печатного дела. Слушал внимательно: не только ради утаения своей обиды пустился он в расспросы – любопытно ему было, по-настоящему любопытно.

Федоров объяснял охотно, не таясь, – чувство радости, которое он испытывал, рассказывая о печатном деле, брало верх над неприязнью к дьяку. Он достал и показал Щелкалову несколько готовых, уже набранных печатных досок, вставил их в станок, показал, как будет делаться с них оттиск.

– Стало быть, скоро уж и распочнете?

– Вот доски для заставок дорежем… да еще кой-какие дела помельче, да и приступим с Божьим благословением.

– И которая же… первая-то? – дрогнувшим голосом спросил Щелкалов.

– Митрополит приговорил первую книгу печатать – Апостола.

– А государь како?..

– Нешто государь с митрополитом врозь? Духовному владыке оставил государь сей приговор, бо дело сие не мирское… Для польз государских устроено оно, но допрежь всего – для польз духовных.

– Ну, дай-то Бог благополучия во всем, – с притворной благожелательностью сказал Щелкалов. – И тебе, отец дьякон, и делу твоему. Не смутили бы тебя злопыхи да кознодеи! Ты тут сидишь взаперти… не ведаешь, что плетется окрест тебя! Вся Москва об тебе токмо и говорит…

– Что ж в том худого? Ежели и недоброе говорят – не по злу… По неведенью своему, по заблуждению, по неразумию. Дело сие новое, неведомое народу нашему… А все новое извечно с превеликими тяготами поставляется. Вспомни, како Моисей, получив от Бога законы священные, пересказал их народу израильскому и в книгу записал, и сказал народ: сделаем, как велит Господь, и будем послушны, а через время отреклись – из-за суеверия своего, из-за страха, из-за невежества… Но Моисей вновь привел их в закон Божий, написав его на каменных скрижалях, которые он с усердием вытесал своими неустанными руками.

– Ан допрежь он в гневе разбил подобные, врученные ему самим Богом, – усмехнулся заумно Щелкалов. – Своими же руками и разбил! И тебе, отец дьякон, таковое сулится.

– Допрежь, дело сие государево, – холодно сказал Федоров. – А мое оно толико частию – душой, вложенной в него. Посему всем, кого ты зовешь злопыхами и кознодеями, ведать надлежит – супротив кого будут их козни и зло. Тебе також, Василь Яковлевич, бо и ты в доброжелателях наших не ходишь.

– В деле, истинно, государь тебе будет заступником, – тоже холодно и неприязненно проговорил Щелкалов, обиженный прямотой Федорова, – но вот души твоей!.. Души твоей он не будет щитить! Занеже душой своей, неправой и кощунственной, ты можешь опорочить сие доброе и богоугодное дело. И люди восстрашатся его, и возропщут люди, занеже не может быть правым дело в руках неправого.

– От твоих хул и от прочих душа моя не станет таковой, каковой вы жаждали бы узреть ее и затравить ненавистью и злобой, как псами лютыми, – спокойно, с выдержкой проговорил Федоров. – Не я своей душой, а вы… презельным озлоблением невежественных душ ваших уже успели довлеть нагаведничать, желая благое во зло превратить и Божье дело вконец сгубить! Что ты упречного в моей душе сыскал, что слова таковые изрекаешь? Каковы кощунства или ереси ведаешь ты за моей душой?