Николай Дмитриев - Казна императора

Так что Яницкий весьма скоро убедился в правоте скептиков, и тогда ему осталось только одно: улучив момент, бросить отряд. Это он и сделал буквально на пятый день, тем более что Чеботарев очень подробно просветил Шурку на сей счет.

В общем, уже через неделю после прорыва Шурка, как самый мирный обыватель, трясся в переполненном вагоне, направляясь туда, где в имении сбежавшей помещицы якобы еще хранились ценности, которые Чеботарев настоятельно советовал Яницкому тайно вывезти за кордон…

Из состояния полудремы Шурку вывел голос возницы, который, полуобернувшись к пассажиру, насмешливо произнес:

– Давай, барин, просыпайся, приехали…

Этот мужик, согласившийся за малую мзду отвезти Шурку прямо до места, Яницкого знать не мог, и внезапное обращение «барин» заставило поручика настороженно оглядеться. Справа, за хлебами, уже проглядывали темные крыши построек, слева, мысом к проселку, подступали редкие деревья и дальше, чуть впереди, виднелась развилка.

С краю дороги, уводившей к роще, под березой стоял массивный, темный от времени крест, на котором Яницкий углядел спрятанную под треугольную тесовую кровельку икону. Про этот голубец [51]упоминал Чеботарев, и Шурка, никак не ожидавший натолкнуться прямо на него, растерянно спросил мужика:

– И что, не сломали?

Мужик крякнул, покосился на Яницкого и медленно, с расстановкой ответил:

– Как же, пробовали… Прошлого лета проезжал тут комиссарчик. Явреистый, в кожанке. Сапожком хромовым топать изволил. Комитетчики наши, само собой, обещали…

– Ну и чего ж не сломали? – усмехнулся Яницкий.

– Да-к хто ж им дасть, аспидам? Мы таперича в нашем праве… – Мужик всем корпусом повернулся к Шурке и хитро прищурился. – Дале, барин, сам дорогу знаешь, аль подсказать?

– Ну, подскажи…

– А вот мимо той березы и топай, – возница махнул рукой на дорожную развилку. – Тут и версты нет, увидишь…

– Ладно, спасибо тебе, мужичок.

Шурка подхватил котомку с харчами, спрыгнул с телеги и, прежде чем свернуть у березы, еще долго смотрел вслед хитроватому мужику, прямиком покатившему к деревне. Только когда позвякивание ведра, подвешенного к задку, окончательно стихло, Яницкий неспешно зашагал по старой, почти заросшей травой колее.

Небольшая усадьба, больше походившая на простую дачу, оказалась сразу за рощей. От воротных столбов было видно старую, пустую конюшню с сеновалом в надстройке и длинный флигель для прислуги, соединенный с кухней. Сам же дом, с парадным, чуть углубленным балконом, стоял прямо напротив въезда и был явно заброшен.

Шурка обошел строение кругом, прошелся немного по аллее, ведшей от заднего балкона куда-то в глубь полусада-полулеса, и, убедившись, что кругом никого, заглянул в дом, где царило явное запустение. Окна были пустые, даже без рам, двери оказались снятыми, настил в комнатах содран, и от пола остались только голые, присыпанные трухой балки.

Шурка сокрушенно покачал головой, вышел назад на крыльцо и присел на нагретый солнцем каменный парапет. Посидев так с минуту, он вздохнул, снял с плеча котомку и, достав оттуда краюху хлеба, пяток огурцов да пару вареных яиц, начал подкрепляться.

Однако спокойно поесть Яницкому не дали. Откуда-то из-за конюшни выскочили с десяток мужиков и, сторожко поглядывая, сгрудились вокруг ступенек. Ражий детина с белесыми глазами, заложив пальцы за солдатский ремень, подпоясывавший рубаху, подступил к Шурке:

– Ты хто будешь?

– Художник. Натуру выбираю, – говоря так, Шурка достал из котомки альбом для зарисовок.

– Каку таку натуру?.. – удивился детина и нахмурился. – А ну покаж, что в карманах!

Объявляя себя художником, Шурка ничем не рисковал. Еще в юнкерском он баловался кистью и сейчас вполне мог набросать карандашом портрет любого из мужиков. Поэтому Яницкий безмятежно пожал плечами и принялся выкладывать на парапет все, что было.

Мужик внимательно наблюдал, как появляются папиросы, спички, но как только на парапет лег сложенный вчетверо лист, он тут же ухватил бумагу и развернул. И Шурка понял, что совершил непоправимую ошибку, не спрятав данный ему Чеботаревым план усадьбы. Бросив только один взгляд на чертеж, ушлый мужик сразу изменился в лице и свирепо рявкнул:

– А ну тащи его в холодную! [52]

Шурка было дернулся, но мужики навалились скопом и, не слушая никаких объяснений, поволокли его в каталажку [53].

Холодная оказалась кондовой избой, сложенной из толстых бревен. Оказавшись в этом сумрачном помещении, Шурка минут десять крыл матом все и вся и только после этого, вернув себе возможность соображать, принялся осматриваться. На земляном полу стояла широкая лавка, подслеповатое окно было забрано железными прутьями, а потолок, в отличие от приграничной клуни, был не из редких жердей, а из плотно сбитых тесовых досок.