Алла Репина - Черный гардемарин, судьба и время

«Кадет Гаврилов, кадет Репин» – «Сестры Фиалковские. Лилия, Маргарита» – «Елки-палки!» – восклицаем оба.

«Откуда вы знаете?» – «Что знаем?» – «Это наша кличка в гимназии: Елки-Палки» – «Кто из вас кто?».

Тоненькая – Лилия, наш возраст. Крепенькая – Маргарита, годом младше. Люля и Мура.

Далее, как говорят русские литераторы, все понеслось со скоростью окутанного черным дымом курьерского поезда. Влюбленность в василеостровских барышень затмила все вокруг. Сразу негласно затвердилось: я с Люлей, Гаврилов с Мурой.

Люля, ты помнишь тот дивный майский вечер в Лавре? (Господа, кто-нибудь когда-нибудь да сочинит оду нашим петербургским кладбищам, дающим приют романически настроенной учащейся молодежи? Нет? Тогда я). Итак, кладбище Александро-Невской Лавры. Весна священная: соловей в кусте щелкает; папоротник отовсюду прет; до головокружения пахнет свежим, липким березовым листом. Я балагурю перед Люлей, Люля смеется, а в нашу сторону направляется служитель; они вечно семенят по кладбищенским дорожкам, высматривая голубков. Этот в приближении оказался стареньким священником. Я, живо припомнив, что в Лавре схоронен наш кравотынский односельчанин Болотов (бывший здесь же, в Лавре, настоятелем духовной академии), сослался на розыски его могилы.

«Пойдемте, молодые люди, покажу», – и священник направился на другой конец кладбища. Вывел нас к склепу с высеченными на надгробии датами 1858-1900. Поинтересовался: откуда у господина кадета и у барышни гимназистки интерес к профессору богословия Болотову? Я упомянул болотовские «Заметки о селе Кравотыни» (под этим названием неоконченная рукопись покойного профессора была напечатана в 1910-м году в Петербурге, в типографии Меркушева); выразил сожаление, что до сих пор не посетил его могилу. Говорю: великий криптограф, великий богослов, жили с ним дом в дом, соседи и проч., надо поклониться.

Священник оттаял: да-да, в духовной академии до сих пор горюют по преждевременно скончавшемуся настоятелю. Такое светило и так рано погасло: изнурил себя трудами, едва достигнув сорока лет.

Старик поведал, что Василий Болотов оставил устные предания об отеческом селе на Селигере: де, покойный настоятель любил рассказывать о тамошних красотах; о Ниловом монастыре; о нелегкой доле матушки, вдовы.

«Покойный очень любил вспоминать игры детства, – разговорился наш провожатый. – Рассказывал, рыл с товарищами пещеры на берегу – сооружал свой монастырь. И, дескать, всю детскую компанию заставлял изображать монахов, а сам, накрывшись простыней, представлялся то настоятелем монастыря, то святым преподобным Нилом. Сама детская игра Василия Васильевича предуказывала его будущий аскетически-ученый путь».

Мы распрощались со стариком.

Люля, молчавшая в беседе, при выходе из Лавры заметила: де, забавные старички эти священники, она таких очень любит. У них ведь с Мурой дедушка священник, в Луге. В Лугу сестры и отправятся на летние каникулы, сезон разъезда на которые уже начался.

Перед самым отъездом у нас, василеостровцев, был последний в футбольном календаре матч – с командой духовной академии. Наше моральное состояние было в упадке – боевой дух был подорван предыдущим проигрышем Васильевского острова Петербургской стороне: петровскому кружку любителей спорта, одному из самых сильных в столице.

Чех Алоиз Вейвода, тренировавший нас в тот год, не находил слов – волнуясь, он всегда путал русские слова, переходил на чешский, которого мы не знали, и, махнув рукой, принимался ругаться по-немецки. Смысл его справедливых упреков был таков: эгоисты! играете каждый за себя, а не командой! где ваше убеждение в выигрыше? почему раскисаете при первой неудаче?

«Хладнокровие. Главное – хладнокровие, – наставлял он перед последним матчем. – Противник сильный. Способ выиграть: утомить. Атака и атака. Изматывайте силы противника. Понятно, господа?» – «Понятно!».

Вышедшие на плац поповичи оказались тяжелыми спортсменами: все на голову выше кадет, в корпусе каждый по полтора кадета – им бы в регби, где как раз недобор мощных игроков…

И понеслось над полем:

«Павлуша, голубчик, вбей гол! Володенька, сынок, берегись! Ваня, родной, ради бога не пасуй в центр. Вбей гол, вбей гол!» – скандирует наш экспансивный зритель.

Питерская футбольная публика – отдельная статья! В публике нет нашей родни; ни с кем из господ зрителей мы лично не знакомы, они же обращаются к игрокам на ты, по-семейному называя их ласковыми именами. Примерно так, как на этот раз: «Жондюша, соколик, отними у него мяч! Вот молодец, вот умница», – кричит Жондецкому 2-му один из зрителей, не пропускающий ни единого нашего матча. (У каждого кружка и клуба своя преданная публика; случается, господа зрители доходят до потасовок меж собой).