Валерий Есенков - Отпуск

– Всё проходит… и что может быть непреложного, неизменного в нашей бренной, быстро пролетающей жизни?..

На ходу говорить с ним было почти невозможно: Иван Сергеевич делал свой обычный мерный размашистый шаг и конец фразы уносил безвозвратно с собой.

Они поневоле стали молчать.

Зажигались один за другим фонари. Прохожих становилось всё больше.

Они прибавили шагу, хотя идти в толпе стало трудней.

Широко свалив на руки Федору шубу, Иван Сергеевич бесшумно и стройно прошел в кабинет и с медлительным барским изяществом опустился не глядя в самое удобное кресло, едва не развалив своей непомерной громадой просторную старую мебель.

Торопливо садясь, он отдал распоряжение почтительно застывшему Федору, всё ещё с шубой в руках, сам придвинул ближе к гостю низенький столик, как-то боком расположился напротив, любезно предложил самую светлую из сигар, позабыв, что Иван Сергеевич не завел привычки курить, и, смутившись, умолк.

Иван Сергеевич подался к нему, внезапно возвращаясь к полузабытой ресторанной беседе:

– Ещё раз благодарю вас, голубчик, за милую шутку с этим, как его, с Вяземским, да и с Мусиным-Пушкиным тоже.

Он серьезным тоном прервал, прикрывая глаза:

– Не будем больше об этом.

Иван Сергеевич согласно кивнул, и волосы мягкими крыльями упали ему на глаза.

Федор явился с подносом в могучих руках, торжественно выставив их далеко вперед и неловко, с почтительным взглядом, обращенным к Тургеневу, с довольной улыбкой на широких обвислых влажных губах.

Вспомнив наконец, что он в этом доме хозяин, язвительно глядя на разомлевшего от почтения Федора, который учуял прирожденного барина своим верным деревенским чутьем, он стал увереннее в себе, сел попрямей и словно бы даже развязней, сам налил кофе в китайские тонкие чашки, придвинул свежие сливки, печенье и сахар и мягко спросил:

– Вам сколько, Тургенев?

Мечтательно потянувшись, Иван Сергеевич отозвался с тихой прозрачной улыбкой:

– Очень сладкий люблю.

И вдруг представился избалованным милым ребенком, и страстно, весело захотелось понянчить, побаловать простодушного великана, и он чуть иронично спросил:

– Значит, четыре?

Склонив голову набок, Иван Сергеевич словно бы с сожалением протянул:

– Пожалуй, довольно и трех…

Он бросил в чашку Тургенева три, довольный, что размашистый Федор колол сахар ленивой и потому щедрой рукой, сам размешал и сам же, шутливо разыгрывая галантного маркиза прошедших времен, подал гостю полную чашку, однако чашка от его возбуждения задрожала в руке, и черная капля торопливо сползла по синевато-белому боку.

Сконфуженно глядя на черную полосу, оскорбившую синевато-белое поле, он жадно глотал горький кофе, обжигаясь, давясь, позабыв про сахар и сливки.

Иван Сергеевич сделал маленький осторожный глоток, чуть придержал и наконец проглотил, удовлетворенно причмокнув большими губами:

– Отличнейший кофе у вас.

Застенчиво улыбнувшись, он подтвердил:

– Мокко, настоящий, меня не обманешь.

У Ивана Сергеевича, очищаясь, светлея, оттаивали голубые глаза, глубокая грусть уходила из них, почти неприметно застывая где-то на дне. Иван Сергеевич, оглядываясь, улыбаясь чему-то, держа перед широкой грудью чашку и блюдце в обеих руках, пришепетывая, с удивлением похвалил:

– Да, Иван Александрович, вы умеете жить.

Совершенно сконфузясь, он забыл прикрыться всегдашней добродушной ворчливостью, и голос неожиданно прозвучал с естественной простотой:

– Люблю хорошие вещи, в конце концов они дешевле плохих.

Сделав побольше глоток, сладко прищурив глаза, Иван Сергеевич произнес, размышляя:

– И вот ведь штука какая: семейства не имеется ни у меня, ни у вас, однако у вас всё получается хорошо, даже кофе, а у моего Ивана не допросишься чаю. Подает какую-то несусветную дрянь и с философским спокойствием уверяет, что эта дрянь полезна против желудка.

Он мялся и таял, вертя перед собой выпитую в два глотка чашку, и спешил оправдаться:

– С моим Федором тоже довольно хлопот, многие приходится закупать самому.

Иван Сергеевич взглянул на него, огорченно признался:

– А я не люблю магазинов и лавок, решительно не умею позаботиться о себе.

Подняв голову, откидываясь назад, он вопросительно поглядел на большого ребенка, именно этого свойства не понимая ни в нем, ни в других, и вдруг ощутил себя сильнее и тверже. От его замешательства почти не осталось следа, кроме теплого, задушевного тона, но и в нем, в его дружеском тоне, вдруг проскочила точно бы наставительная, отцовская нотка: