Валерий Есенков - Отпуск

«В неописуемом… в хаотическом… в угрюмом… в бешеном… в бесконечном… в живописном… в черт знает каком…»

Дойдя до отчаяния, он вдруг попробовал определение «в сатанинском».

Всё это была невероятная, очевидная чушь.

Тогда он сломал порядок слов в предложении. Получилось запутано и угловато:

«Беспорядочно расставленные, с десяток более нежели скромных домиков, стоявших друг к другу, как известная изба на курьих ножках…»

Всё запуталось, не слышалось ни тени глагола, глагол даже некуда было воткнуть.

Он вновь увидел смятый Федоров счет и поиграл им ногой.

Затолкав её под самое кресло, чтобы уж больше не отвлекаться ничем, он принялся упрямо гадать, что могло приключиться с домами Аяна, чтобы назвать действие и подобрать незаконченной фразе сказуемое.

Он было начал писать, что они просто-напросто стояли в тесной ложбине, но обнаружил, воротившись к началу, что уже употребил это слово и что фраза выходила неграмотной.

Он прошелся по кабинету, передвинул высокое кресло, обитое кожей, в котором обыкновенно читал для удовольствия по вечерам, переставил портреты на ломберном столике красного дерева, который приютился, как бедный родственник, у противоположной стены.

Если наблюдать с верхней палубы шхуны, то выходило, что домики выскакивали, открывались из-за уступа горы, однако с грамматикой выходило неладно, согласовываться с десятком домиком глагол не желал.

Он закурил, поставил жирную запятую, выпустил дым, после запятой, себе в утешение, поставил тире и закончил период:

«… по очереди появлялись из-за зелени; скромно за ними возникал зеленый купол церкви с золотым крестом…»

Пошмыгал носом, увидев, сколько втиснулось зелени, и попробовал двинуться дальше, однако в туманной душе не слышалось той бодрой взволнованности, какую испытывал он, когда брался с нетерпеливым спокойствием перемарывать удачную, но не совсем совершенную сцену, превращая вдохновенно-сумбурный набросок в тугую, отчищенную, уточенную рукопись, где проверенные прежде в порыве брошенные слова вдруг сливались в непосредственное единство чистых переживаний с серьезными мыслями, которое и волновало чувство и говорило уму.

Нет, счастливого единства не находилось. Он томился, недовольный собой, не в силах сладить с простой и суровой картиной Аяна. Он изображал деревья и скалы, лишь перечисляя названия, а что-то более важное ускользало из-под пера, и особенный, своеобычный характер тех мест не давался ему.

Останавливался он беспрестанно. Недлинная фраза, состоявшая из десятка обыденных слов, писал в три, в четыре приема. Он еле-еле вымучивал её по частям. Он начинал предложение, ещё не представляя, чем закончит его, и после первых наобум написанных слов то зло, то растерянно выскребывал из тупой головы остальные.

К полудню остановки случались всё чаще. Время едва влачилось в мрачной тоске, и становилось трудно дождаться, когда же наступит обед и с чистой совестью можно будет бросить к чертовой матери хромое перо. В поисках нужного слова, нужного образа он пересмотрел все фотографии, переставил с места на место все безделушки. Он разглядывал корешки книг и глазел подолгу в окно.

Его влек голубенький петербургский клочок, торчавший в окне, который всю неделю видел только через стекло, тогда он забывал про высокое небо Аяна, которое должен был описать.

Цвет клочка поминутно менялся. Из голубого сделался мутно-белесым, затем потемнел от приползшей откуда-то тучки, однако в её разреженных полупрозрачных краях уже проступала голубизна, клочок очистился весь и вдруг сделался бледным – бледным, но синим.

Затем за спиной раздалось равнодушно и громко:

– Это прекрасно. Вы совершенно избегаете вымысла. Подобно великим фламандским художникам, вы не желаете творчества на какую-нибудь груду камней, на лесную тропу, на болотные кочки. Поверхностный наблюдатель не обнаружит здесь никакой глубины, но внимательный взгляд откроет в этой невинной картине целую жизнь. Ваш метод на любом материале оправдывает себя.

Он узнал этот искренний, простой, медлительный, льдистый, барственный голос и раздраженно подумал, что ему помешали работать, в то же время обнаруживая в душе, что помеха приятна ему: благодаря ей он мог с чистой совестью передохнуть.

Поворотившись с кислым лицом, он дружелюбно сказал:

– Вы так внезапно…

Дружинин, в белоснежных тугих стоячих крахмальных воротничках, в безукоризненном темном английском сьюте, в уже по весеннему светлых узких коротких брюках, с аккуратной прической, сделанной на строгий пробритый пробор, с подвитыми концами модных французских усов, в эспаньолке, неслышно войдя в кабинет, пока его хозяин без цели пялился в переменчивое петербургское небо, по-приятельски хозяйничал у него за столом, с бережливостью небогатого человека поставив на край свою шляпу с шелковой белой подкладкой, держа в холеной руке его исписанные листки, отговариваясь с холодным смешком, продолжая глазами читать: