Джалол Икрами - Дочь огня

За Фатхабадом в вагон вошел русский.

— Салом, ака Махсум, — поздоровался он.

Ака Махсум встревоженно поднял голову, но, узнав вошедшего, облегченно вздохнул:

— Ах, это вы, Смирнов! Как вам удалось меня разыскать?

— Кто ищет, тот находит, — ответил Смирнов таджикской поговоркой. — А вы куда?

- В Каган. Хочу узнать, не прибыл ли из Ташкента товар.

— Давно уже прибыл. Я хотел сообщить, да никого из ваших не мог найти. — Он придвинулся к ака Махсуму и тихо добавил: — Не понимаю, чего вы там тянете?

— Будто вы не знаете наших людей, — сердито ответил ака Мах-сум. — Одна надежда на вас.

Поезд тем временем подошел к Кагану. Смирнов спрыгнул прямо на железнодорожные пути. Ака Махсум вышел на перрон и не торопясь пошел к зданию вокзала. Выйдя через дверь и обогнув здание, он направился к железнодорожным путям. Скоро он догнал Смирнова.

— Недавно из Самарканда приезжал человек, — сказал Смирнов, не замедляя шаг. — Мы ждали кого-нибудь из ваших, но так и не дождались. Неужели Асо вам ничего не передал?

— Он-то передал, да что толку. Мы собрали людей, а они отказались ехать…

— То есть как — отказались? Почему?

— Да опять струсили, они же всех боятся: и эмира, и русских, и, кажется, даже собственной тени пугаются.

— Скажите уж прямо — большевиков боятся.

— И то верно, — смущенно подтвердил ака Махсум.

Когда они проходили мимо депо, к ним подошел мужчина в огромной папахе, похожий на туркмена.

— Вы не знаете, где тут дом Умар-джана? — обратился ом к ним по-русски.

— Умар-джана? Какого? Мастера из депо? — переспросил Смирнов.

— А зачем он вам? — перебил ака Махсум, окинув незнакомца недоверчивым взглядом.

— А затем, мой дорогой ака Махсум, — спокойно ответил человек в папахе, — что нам, кажется, с вами туда по пути.

— Проклятье, — выругался ака Махсум по-таджикски. — Он меня откуда-то знает.

— А что в этом странного? — сказал незнакомец тоже по-таджикски и улыбнулся.

Только теперь Смирнов узнал его.

— Дружище! Да неужели это ты? Какими судьбами? Да нет, он; ей-богу, он, — повернулся он к ака Махсуму. — Узнаете?

Ака Махсум в нерешительности покачал головой.

— А ты, видно, здорово постарел за это время, ака Махсум, — засмеялся человек в папахе. — Раньше небось любую красавицу мог под паранджой разглядеть, а сейчас меня, Хайдаркула, не узнал…

Ака Махсум удивленно смотрел на старого друга, от волнения у него мелко дрожали пальцы. Он только и смог произнести:

— Хайдаркул…

В доме Умар-джана собрались старые друзья: Смирнов, ака Махсум, Амон и кое-кто из рабочих депо, знавших Хайдаркула еще до ареста.

Всю ночь длился рассказ Хайдаркула. Он заново вспоминал все, что произошло с ним за десять лет. Нелегко дались ему эти годы, они оставили глубокий след в его жизни, многое он увидел, о многом передумал.

Приняв русское подданство, Хайдаркул думал — ничто ему не грозит. Он безгранично верил в справедливость и благородство царя, верил, что он всемилостив к своим подданным и отличает убийство от возмездия.

Правда, его друзья Николай Смирнов и Умар-джан много раз говорили ему, что эмир и русский царь сделаны из одного теста и друг друга стоят. Но он им не верил. Как же так: царь — человек просвещенный, владения его велики и могучи, а эмир — человек темный, и власть его не выходит за пределы Бухары дальше одного локтя, государство по сравнению с Россией — зерно в блюде плова. У царя есть суд, есть закон, а в эмирской Бухаре ничего этого нет, тут владычествуют сила и произвол. Нет, нет, он был уверен, что под властью русского царя ничто ему не будет угрожать.

И даже когда жандармы вели Хайдаркула по улицам города, он еще наивно верил, что справедливый русский суд не станет его жестоко карать, когда узнает, что бай погубил его жену и дочь. Суд сочтет эту месть справедливой и отпустит с миром.

До сих пор перед ним встает в мальчайших подробностях этот день, надолго разлучивший его с прежней жизнью.

В жандармерии его грубым пинком втолкнули в набитую людьми камеру, за спиной захлопнулась тяжелая железная дверь.

В небольшой комнате стоял густой вонючий полумрак. Через крохотное оконце, забранное решеткой, в камеру проникал серый, неживой свет.

Почти вся передняя часть камеры была занята нарами, они тянулись от одной стены до другой. На нарах и под ними вповалку лежали и сидели люди. Неподалеку от двери стоял какой-то оборванец; засунув руки в карманы драных штанов, он курил махорку, бесцеремонно и насмешливо разглядывая Хайдаркула. Выплюнув недокуренную цигарку, он вынул из карманов руки, подошел к Хайдаркулу и небрежно бросил: