Гэри Дженнингс - Тропой Предков

В определённом смысле эти мулатки были свободнее, чем самые знатные испанские дамы голубой крови. Любая испанка, осмелившаяся выставить напоказ свои прелести, мигом схлопотала бы плетей, но мулаты не считались настоящими людьми, а стало быть, никаких нравственных требований к ним никто не предъявлял.

Впрочем, и костюм самого кабальеро тоже не отличался особой сдержанностью. Всё в нём, от широкополой, с роскошным плюмажем шляпы до ярко начищенных сапог с высокими голенищами и звонкими серебряными шпорами, было почти таким же экстравагантным, как и у его спутницы.

— Мои братья по Святой католической церкви, — сказал мне как-то отец Антонио, — вслух громко сокрушаются, что так много белых мужчин предпочитают своим законным жёнам мулаток. Но я много раз видел, как эти прелестные женщины навещают самих священников через заднюю дверь церкви.

Пинок кабальеро возмутил меня. Вообще-то к léperos относились хуже, чем к собакам, и ничего удивительного в подобном отношении не было, но я воспринимал обиду острее, чем другие полукровки, ибо был образован лучше многих испанцев. Я уж не говорю об их женщинах, пусть те даже рядились в шелка и проживали в особняках. Я имел все основания гордиться своей образованностью, ибо не только читал и писал на испанском, но и свободно говорил на науатль, языке моих предков ацтеков. А ещё я весьма прилично знал — нет, не стоит скромничать, — я превосходно знал латынь и греческий. Я читал произведения классиков на трёх языках, а ошиваясь на пристани, поднахватался разговорных фраз из трёх местных наречий. Я так легко воспринимал на слух иностранные языки, что мой добрый покровитель называл меня порой маленьким попугаем.

Конечно, отец Антонио строго-настрого запретил мне открывать эти умения кому бы то ни было.

— Никогда не разглашай свои познания, — предупредил он меня на самом первом уроке и повторял это предостережение на каждом последующем. — Инквизиторы нипочём не поверят, что lépero мог научиться грамоте без пособничества Люцифера, и уж они сумеют убедить тебя сознаться в этом, а заодно и открыть имя того, кто, кроме нечистого, учит lépero грамоте. Поверь мне, есть уроки, которые ни тебе, ни мне усваивать не захочется. Я уж это знаю. Так что не вздумай похваляться своими познаниями, если не хочешь сгинуть понапрасну в застенках инквизиции. Не думаю, чтобы тебе не терпелось угодить на дыбу и познакомиться с пыточными клещами.

Я усвоил этот урок священника так же твёрдо, как спряжение латинских глаголов: amo, amas, amat.

А ещё падре Антонио внушал мне (между прочим, то же самое утверждают классики), что носители шпор ошибаются, ставя во главу угла pureza de sangre, чистоту крови. Кровь ни в коем случае не определяет ценность человека. При равных условиях иной метис может не только сравниться с чистокровным доном, но и превзойти его. Я был тому живым подтверждением. Но подобно индейцам, которые скрывали ненависть под стоической маской безразличия, я тоже сдерживал свою ярость, зная, что надменные gachupines ничем меня не лучше. Будь у меня серебро и золото — и прекрасная карета, щегольской наряд кабальеро, клинок из толедской стали и ослепительно красивая любовница-мулатка, — я тоже был бы un hombre macho de le gachupin grande, великим мужем, носителем больших шпор.

Юная испанская девушка в зелёном струящемся платье, отделанном белым шёлком, вышла из ближайшей ювелирной лавки, и я двинулся наперерез, чтобы изобразить перед ней увечного урода, и уже был готов начать канючить и причитать, когда вдруг увидел её лицо. Меня словно громом поразило: взгляд девушки буквально приковал меня к мостовой. Я уже не мог корчиться, ползая на коленях и изображая дурачка, мне в тот момент было бы проще остановить солнце.

У юной испанки были тёмные застенчивые глаза, нежное личико с белой кожей, как это бывает у знатных дам, которым не приходится трудиться под открытым небом, и длинные чёрные волосы, густые и блестящие, ниспадавшие роскошными волнами. Будучи ещё совсем девочкой, на год или на два моложе меня (а мне тогда только-только исполнилось пятнадцать), эта удивительная красавица держалась с царственной грацией. Пройдёт совсем немного времени, и благородные испанские кабальеро будут насмерть биться на шпагах ради одного её благосклонного взгляда.

Тут следует отметить, что даже в Новой Испании кабальеро проявляли по отношению к сеньоритам благородного происхождения подобающую галантность. Поэтому, когда путь прелестнице преградила лужа, оставшаяся после прошедшего ранним утром дождя, я тоже почувствовал себя обязанным свалять дурака, изобразив рыцаря. Сняв свою manta, индейское одеяло, которое я носил перекинутым через правое плечо, я устремился к ней со словами: