Гэри Дженнингс - Тропой Предков

Дон Хулио бросил на меня суровый взгляд.

— Ты вор, осквернивший древнюю гробницу. Наказание за это полагается весьма суровое. Если тебе повезёт, тебя просто повесят, после чего твоя голова будет выставлена на столбе в назидание другим.

— Он заставил меня это сделать! — Я указал на Матео.

— Вздор, — заявил дон Хулио. — Сеньор Росас — агент вице-короля, так же как и я. Он присоединился к Санчо, чтобы заманить её в ловушку. Мы хотели взять негодяйку с поличным при попытке проникнуть в гробницу.

— Почему вы всё время говорите о Санчо как о женщине? — спросил я.

— Отвечай на мои вопросы, Чико. Где ты спрятал сокровище?

— Я не нашёл никакого сокровища.

— Повесить его! — рявкнул дон Хулио.

— В проходе. Я спрятал сокровище в проходе. Я принесу его вам.

Они заковали мои ноги в оковы, закрепив их для надёжности отрезком цепи, и спустили меня в туннель, как рыбу на крючке, которую можно в любое время вытащить обратно. Обоих метисов заковали одновременно со мной. Разница заключалась в том, что, когда я полез в дыру, их погнали в Оахаку, в тюрьму.

С маской в руке я выполз наружу. Сердце вырывалось у меня из груди. Я полз прямиком в петлю палача. Дон Хулио, Матео и солдаты собрались, чтобы рассмотреть старинное сокровище.

— Это настоящий шедевр, — промолвил дон Хулио. — Мы передадим находку вице-королю. А он со следующим казначейским флотом отправит её королю в Мадрид.

По указке дона Хулио Матео набросил мне на шею особого рода петлю: вместо узла там было специальное деревянное устройство.

— Если ты попытаешься бежать, верёвка затянется на шее и удушит тебя, — пояснил он. — Этому трюку я научился, находясь в плену у алжирского бея.

— Зачем ты спасаешь мне жизнь, если меня всё равно отправят на виселицу? Скажи дону Хулио правду. Я невиновен.

— Да неужели? Может быть, на сей раз виновен лишь частично — но полностью невиновен?

И снова между нами не прозвучало ни слова о том, что Матео некогда убил человека, чтобы спасти меня. Однако мне и самому было выгодно об этом помалкивать.

— Ты предал Санчо, — заметил я.

Матео пожал плечами.

— Её нельзя предать. Можно только самому подстраховаться, чтобы избежать предательства с её стороны. Разве могли мы с тобой рассчитывать получить от неё хоть какую-нибудь награду, кроме удара ножом в спину? Эх, amigo, дон Хулио и на мою шею накинул верёвку, просто ты её не видишь. Но он человек чести и слова. Если я буду верен ему, верёвка меня не задушит.

— А кто он? Я думал, что он врач.

— О, дон Хулио — человек разносторонний! Знает толк и в хирургии, и в лекарствах, но это лишь малая часть его познаний. Ему известно, когда и зачем были построены эти памятники и почему солнце восходит утром и заходит ночью. Но самое главное для тебя то, что он агент вице-короля и занимается расследованием заговоров с целью похищения принадлежащих короне сокровищ и прочих интриг. И он вправе повесить человека без суда.

— А как он поступит со мной?

Матео пожал плечами.

— А как ты сам думаешь, чего ты заслуживаешь?

Аййя, вот уж чего мне совсем не хотелось, так это чтобы дон Хулио выносил приговор, учитывая все мои многочисленные прегрешения.

Ночь я провёл привязанным к дереву, меня лишь прикрыли одеялом, чтобы я не замёрз. Из-за беспокойства и неопределённости положения я не сомкнул глаз: ночь прошла в тревоге и терзаниях. При всей опасности, исходившей от Санчо, с подобными типами я привык иметь дело, а вот этот таинственный предводитель солдат представлял собой сплошную загадку, что пугало меня гораздо больше.

На следующий день, ещё до полуденной трапезы, из Оахаки прибыли рабочие — исправлять повреждения, причинённые храму.

Сидя привязанный, как собака, к дереву, с мерзким ошейником на шее, я внимал гневным проклятиям дона Хулио в адрес негодяйки Санчо, нанёсшей ущерб древнему памятнику. Тот малозначительный факт, что дырку в стене пробил не кто иной, как его собственный агент Матео, дон Хулио почему-то игнорировал. Индейцам было велено произвести починку с помощью строительного раствора, изготовленного на основе соломы; из него также изготовляют кирпич-сырец. При этом дон Хулио весьма сокрушался по поводу того, что теперь придётся исказить облик великого строения древности какой-то саманной заплатой. В равной степени его также печалило и то, что великое древнее искусство каменного зодчества безвозвратно утрачено. Временная заплата сгодится, решил он, пока из Мехико не пришлют индейцев-каменщиков.