Гэри Дженнингс - Наследник

Матео потряс головой.

— Похоже, от недостатка вина и женщин у меня начались галлюцинации. Слышится уже чёрт знает что. Представляешь, почудилось, будто ты только что предложил заявиться на монетный двор с бумагами инспектора!

— Матео, так ведь в лицо-то его, инспектора этого, никто не знает. Кто он такой, следует лишь из письма Совета, подтверждающего его полномочия. Если ты предъявишь это письмо, тебя и посчитают инспектором.

— Ох, Бастард, Бастард! Блистательный план, что и говорить! Я предъявляю бумаги инспектора и — да, вместе с тобой в качестве моего слуги — попадаю на монетный двор. Там мы набиваем карманы — нет, какие, к чёрту, карманы! — мы навьючиваем на мула серебряные слитки и отправляемся восвояси. И этот бред ты всерьёз выдаёшь за план? — Он выразительно погладил кинжал.

— Ах, Матео, ну почему ты всегда так торопишься делать выводы? Дай мне закончить.

— Ну так скажи мне, шепни хоть на ухо, как именно мы собираемся забрать сокровища с монетного двора, пусть даже благополучно попав внутрь?

Я зевнул, неожиданно ощутив навалившуюся усталость, повернулся к нему спиной, перебрался на свою койку, устроился поудобнее и только тогда сказал:

— Пока я придумал только способ проникнуть на монетный двор. Мы даже не знаем, как там, внутри, всё устроено и на что похоже. Вот попадём туда, осмотримся хорошенько, тогда и найдём подходящий способ забрать оттуда сокровища.

Матео промолчал. Он свернул табачный лист, зажёг его и закурил. Это был добрый знак. Куда лучший, чем если бы он теребил рукоять кинжала, поглядывая на мою глотку.

На следующее утро мой друг вынес свой вердикт:

— Твоя затея выдать себя за казначейского инспектора — тупая и идиотская до крайности. Больше скажу, она относится к тем сумасбродным авантюрам, ввязавшись в которые я так часто едва не оказывался на виселице.

— Ну так как, будем мы претворять её в жизнь?

— Разумеется, будем!

Мы долго со всех сторон присматривались к инспектору и его слуге, заставляя их двигаться и говорить.

— Именно так хороший актёр готовит свою роль, — пояснил Матео. — Грим и костюм — это ещё полдела, главное для артиста — внутренний настрой, нужно обязательно понимать персонажа, кого он собрался играть.

Эти слова Матео сопроводил одним из характерных для инспектора жестом.

— Примечай, как этот никчёмный крючкотвор говорит, как он задирает нос, словно сам запах, исходящий от нижестоящих, раздражает его благородное обоняние. А как вышагивает — будто у него жердь в заднице. А теперь смотри.

Матео несколько раз прошёлся взад и вперёд.

— Ну, Бастард, что ты увидел?

— Мужчину с настороженным взглядом, смело вышагивающего в ожидании нападения, положив руку на эфес.

— Точно! Но тот, кого мне предстоит изобразить, провёл всю свою жизнь в тиши кабинетов и за надёжными стенами вице-королевского казначейства. Он живёт в мире цифр, а не активных действий и привычен не к шпаге, а к перу. Сутулится, оттого что вечно горбится над чернильницей, пальцы скрючены, словно между ними всегда зажато перо, глаза подслеповаты из-за постоянного чтения бумаг в неровном свете свечей — чтобы разобрать буквы и цифирь, бедняге приходится наклоняться к самой бумаге или подносить её к глазам. Однако что ни говори, а он представляет особу короля в деле, которое для монарха важнее даже того сокровища, каковое находится между ног его возлюбленной, и потому эта жалкая канцелярская крыса буквально раздувается от осознания собственной значительности. Как же, ведь на него падает тень самого короля. Прикрываясь авторитетом короны, этот малый, хотя его руки и испачканы не в крови, а лишь в чернилах, имеет наглость вести себя грубо даже по отношению к кабальеро, любому из которых ничего не стоит изрубить его на кусочки.

Слушая характеристику, данную Матео этому человеку, я не мог не признать его правоту. А заодно вспомнил о несомненном актёрском таланте моего друга: он, например, произвёл на меня впечатление в роли безумного польского принца.

— А теперь, Бастард, присмотрись к слуге, к его нерешительной походке, к тому, как он опускает глаза, поймав на себе взгляд любого вышестоящего, как вздрагивает от резкого замечания.

Но в конце-то концов, я тоже был опытным актёром. Разве мне не доводилось умело играть в Веракрусе роль отщепенца lépero? А жулика индейца при Целителе? А кузена благородного дона? Уж надо думать, справиться с ролью какого-то там слуги будет нетрудно.