Гэри Дженнингс - Наследник

Как раз в тот день, когда наш корабль бросил якорь между островной крепостью Сан-Хуан-де-Ульда и городом, мне исполнилось двадцать пять лет. Утро дня своего рождения я провёл в беседе с таможенником и служителем святой инквизиции, однако досмотр меня не пугал: я был достаточно осторожен и не взял с собой ничего непозволительного или способного привлечь нежелательное внимание. Единственной книгой в моём багаже было «Житие святого Франциска», причём настоящее житие, а не одна из тех нынешних непристойных книжек, где под обложкой благочестивого сочинения помещается текст совсем иного содержания.

Перед тем как покинуть Севилью, я подыскивал себе подходящие имя и биографию, но вышло так, что и тем и другим обзавёлся в море. Подходящая возможность представилась мне в лице молодого человека примерно моих лет, третьего сына обедневшего дворянина, который удрал из Испании, не желая, как то предписывали ему родители, делать духовную карьеру. Куда плыть, ему было совершенно безразлично, и, когда, сбившись из-за ветра с курса, мы бросили якорь возле какого-то идиллического острова, мой спутник сошёл на берег и остался там с намерением провести всю жизнь, греясь под пальмами на солнышке в объятиях прекрасных туземок. За несколько недель совместного плавания дон Карлос (имя, показавшееся мне вполне подходящим), будучи беспечным, общительным болтуном, выложил мне всю подноготную: и свою, и своей семьи, благодаря чему я знал историю его рода, имена родителей, братьев и сестёр. Под предлогом намерения обзавестись в Новом Свете домом в подлинно испанском стиле, я даже попросил дона Карлоса набросать мне план их родового гнезда, а заодно и нарисовать фамильный герб.

Хорошо одетый, респектабельный, с прекрасными манерами, без какой-либо контрабанды, но зато с безошибочно угадываемым высокомерием настоящего идальго, я без задержек миновал таможню, не преминув одарить служителя скромным подношением.

Корабельная шлюпка доставила меня к пристани, где торговцы уже складывали приготовленные к погрузке товары. Главный из предназначавшихся для казначейского флота грузов, серебро, надо полагать, находился в городе, в специальном, строго охраняемом помещении во дворце алькальда. Прибытие казначейского флота ожидалось через неделю, однако поговаривали, что подзорные трубы крепости уже углядели в море корабли, так что эскадра благодаря попутным ветрам может прибыть раньше срока. Очень скоро корабли встанут на якорь, разгрузятся и примут на борт дары Нового Света.

По прибытии в Веракрус я снял комнату в гостинице на главной площади, той самой, за место перед которой мне, в бытность мою попрошайкой, приходилось драться. Среди портовых léperos, канючивших у меня милостыню, не было ни одного знакомого лица, что и неудивительно — эти отбросы общества не живут долго. Именно их в первую очередь отправляют на рудники и плантации, они становятся главными жертвами vomito negro и любой другой заразы, опустошающей город.

Я бросил нищим несколько медяков. Признаться, было бы забавно вызвать среди них переполох, подав серебра, но выделяться было не в моих интересах, а подобная неуместная щедрость могла навлечь подозрения — привлечь внимание воров. Того, что меня узнают, особо опасаться не приходилось. Я покинул Веракрус мальчишкой, а в последующие годы пребывания в Мехико носил длинные волосы и впечатляющую бороду. Сейчас мои аккуратно подстриженные и уложенные волосы были не только короткими, но и подёрнулись преждевременной сединой. Сюда прибыл вовсе не Кристо Бастард, а самый настоящий дон Карлос, идальго, чей-то там сын, отправившийся в Новый Свет искать удачи, может быть, в виде богатого приданого дочки какого-нибудь торговца, мечтающего заполучить для своих внуков фамильный герб.

Но неузнаваемым меня делали не только деньги, платье и стрижка. За два года, проведённых в Севилье, я не просто научился вести себя как испанец, я стал им. Как бы сказал Целитель, от меня «разило» gachupin. Да, кожа моя была смуглой, но на Иберийском полуострове жили потомки великого множества народов, населявших его в течение долгих веков, от римлян и вестготов до мавров и цыган, и оттенки кожи тех, кто считал себя испанцами, варьировались от молочно-белого до цвета кофе с молоком. Внешнее разнообразие, кстати, было одной из причин, по которым о человеке считали возможным судить не по обличью, а лишь по родословной.

Как и всех, кому случалось путешествовать в этих краях, меня тянуло подальше от нездоровой влажной духоты города, к прохладе взгорья, начинавшегося за дюнами. Однако прежде мне следовало раздобыть всё необходимое для дороги — обзавестись верховой лошадью, вьючными животными, слугами и припасами.