Сергей Алексеев - Роковой срок

Тут бы остановиться ему, довольствуясь волчьим страхом, да отделился от стаи один крупный переярок, встал на пути и показал зубы. Вначале государь хотел стоптать его лошадью, ибо не достать бичом, но осторожная кобылка не наступила на него копытом, а перескочила, пропустив меж ног. Государь развернулся и погнал волка по степи, выгадывая мгновение, когда можно замахнуть его одним ударом. А тот мчится во весь опор и еще огрызается, словно тщится вызвать ловчий азарт. Призрак ягини вроде бы сморгнулся, или восходящее над окоемом солнце размыло ее мерзкий образ, однако гнусный голос все еще скворчал возле уха:

– Испытай волка! Испытай серого!

Да где там было испытывать, когда уж бич занесен над спиною зверя, и двенадцатое, самое тонкое, государево колено, сплетенное из конских жил, неотвратимо целит меж прижатых ушей.

После удара переярок полетел кубарем и укатился в травянистую глубокую балку.

Ураган спешился на скаку, собрал бич в кольца и достал засапожник, дабы прирезать волка, если тот еще дух не испустил. Побродил по склону и отыскал единственный кровавый след на траве, да и то старый, засохший, а зверя нет нигде – должно быть, крепким на рану оказался, далеко уполз.

Или десница, смущенная ягиней, дрогнула в последний миг...

Старуха же, будто овод назойливый, зудит и зудит:

– Ступай, на дне ищи! Там он лежит, тебя дожидается! Ну, ступай, я укажу, где твоя добыча!

Ему бы не послушаться ягиню, дабы не искушаться призраком и не исполнять его волю, но любопытство одолело: не бывало еще такого, чтоб из-под государева бича зверь уходил живым и здоровым!

Ураган и впрямь спустился в балку, а там лишь вросшие в траву и переломанные кости человеческие: знать, когда-то сбросили сюда то, что осталось от казненных конокрадов.

И тут узрел он под кустом не переярка, а мертвое тело человека, от вида которого он непроизвольно передернулся.

– Оборотень! – выдохнул он. – Слуга Тарбиты...

– Говорила тебе, испытай волка! – заскрипела возле уха ягиня. – Не послушал!..

– Сгинь! – Ураган приблизился к оборотню и склонился над ним, чтоб рассмотреть.

Плащ из волчьего меха раскинулся под ним, как постель, в изголовье косы, будто змеи, вьются, и ни одежды, ни оружия, ни доспеха – даже бича нет, по которому можно было определить, какого он роду-племени.

Утренний свет еще не достал дна глубокого лога, и в сумерках было не понять, то ли пар перед ним лежит – на лице вроде бы редкий курчавый волос с пушком, то ли дева, поскольку три косы в изголовье вьются, будто змеи.

Ураган еще ниже склонился над мертвецом и тотчас отшатнулся, ибо узрел на широкой, могучей груди омертвевшую женскую персь с левой стороны, а с правой лишь пятно волосатого мужского соска!

И в тот же миг вспомнил свое сновидение!

Мертвец походил на тех невест, что взяли себе витязи и прятали в закрытых кибитках...

Сон был в руку!

А ягиня сорвала с головы плат, распустила седые космы и сказала горестно:

– Не оборотень она, а невеста тебе по року. Ты же слеп и не узрел, кто под твоим бичом.

– Это невеста?! – забывшись, воскликнул Ураган. – А что же она с бородой?

– Сгубил суженую! И себя сгубил! Это жрица Чаяна, которую ты встретил на праздник Купалы!

– Чаяна?..

– А ты позри! Не признаешь?

Государь склонился, и вдруг на миг почудилось, что это и впрямь дева-конокрадка.

Отпрянул и сказал растерянно:

– Я в переярка целил...

– А в деву попал!

Ураган вновь взглянул на мертвеца – нет! Лжет старуха! Безобразное существо – не муж, не дева!

– Сгинь! – окружил себя бичом. – Чур-чур!

Ягиня не пропала, а мертвец, наоборот, будто ожил!

Почудилось, шевельнулся и застонал тяжко и жалобно. Государь бросился к нему, всмотрелся в темный лик и узрел, как коса, словно и впрямь гад ползучий, свилась в кольца и так застыла. Тогда он распрямил ее, вытянул, как две другие, но коса опять зашевелилась и скрутилась по-старому.

Тогда Ураган отвернул голову – между косами свежая глубокая рана от затылка до темени, оставленная последним, нещадным коленом.

Не может быть жив человек после такого уязвления!

– Теперь на себя сетуй! – крикнуло лихо и побрело прочь, волоча за собой плат. – Теперь позри, позри на мертвую невесту! И сам казнись, ибо некому тебе назначить наказание.

И, бесплотная, растворилась в сумерках, хотя слышно было, как кости забрякали под ее шаркающими ногами.

Охваченный смутными чувствами, не ведая, сон это или явь, государь еще долго стоял над телом, изредка встряхиваясь, дабы отогнать знобящий холод. А косы все еще шевелились, извивались, шурша травой, и наконец вытянулись и обвисли.