Сергей Алексеев - Роковой срок

– Что это с ними приключилось?

– Их белый рапей в огне спалил, – будто бы походя отвечает воевода. – Бери невесту, государь!

Ему бы загоревать, но беловолосые девы перед глазами мелькают, смеются и руками манят. Обоз из кибиток встал в круг и ходит, будто хоровод, земля под ногами трясется. Причем половина из них черные, а другая половина – белые, покрытые сафьяном.

– Кто же из них жрица именем Чаяна? – спрашивает он у воеводы.

– Они все жрицы, – отвечает ярый муж. – И имя у них одно – Чаяна.

– Какую же мне взять?

– Возьми какую пожелаешь, – отвечает. – По уговору и совести. Остальные будут наши невесты.

– А брату моему и приемному сыну которых взять?

– Им будет довольно тех, что в закрытых кибитках едут, – отчего-то рассердился воевода.

– Кто же в закрытых кибитках едет?

– А там девы, которые тебе не по нраву будут. Так мы их сродникам твоим дадим и за себя возьмем.

– Все равно покажи!

И тут пологи на других кибитках откинулись, а оттуда разом высунулись люди срамного образа – нагие! Да вида неясного: вроде и девы, но бородаты, вроде и пары, но с косами!

Тоже замахали руками, заблажили визгливо, как сакалы:

– Меня возьми, государь! Меня огласи!

– Таких мне не надо! – Ураган бичом погрозил. – И сродникам не посоветую взять. Сгиньте с глаз моих!

Но Кочень с Ровеном закричали:

– А нам по нраву! Мы возьмем!

– Коли по нраву – берите! – зло засмеялся ярый муж. – Вам по достоинству!

Сродники подъехали к кибиткам с худыми девами, однако Кочень внезапно выхватил себе деву из другой кибитки – ту, что по образу похожа на жрицу Чаяну, бросил ее поперек седла и умчался прочь. Тут кибитки затворились, и Ровен, не успев взять себе невесты, вдруг опустил голову и заплакал.

– Не плачь, – сказал ему Ураган. – Возьми себе красную деву-рапейку!

– Не дам ему никакой! – вдруг заявил Важдай. – Не успел выбрать, так и пусть живет бобылем. А ты, государь, выбирай!

– Зачем же ты таких срамных невест себе взял? – спросил государь. – Какого племени? Да девы ли они?

– Отчего же срамные? – вдруг рассердился воевода. – Нам, мертвым, они впору. Только на Обаву твою не похожи, как ты хотел. Эх, государь, верно, ослеп ты и красы не позрел!

А беловолосые рапейки тянут к нему руки и зовут:

– Ко мне иди, государь! Меня возьми!

– Я достойна! Возьми меня!

Ярый муж все сердится и торопит:

– Выбирай скорее! Зайдет солнце – девы уснут! Нам ничего не достанется.

– На твою волю полагаюсь, – сказал будто бы Ураган. – Которую дашь, ту и оглашу.

– Добро! – Воевода подвел к нему деву под алым покровом. – Вот тебе невеста.

Государь поднял покрывало, а под ним Обава!

– Это же дочь моя! Да как ты посмел?..

– Тогда вот эту возьми! Она тебе будет по совести.

Выхватил из кибитки и дает ему на руки еще одну деву, только теперь, как и полагается, под синим покровом, сквозь который просвечивается дивный лик. Ураган взял ее, прижал к груди и понес к своей лошади. А дева такая теплая, ласковая и притягательная, что забилось государево сердце – умчать бы скорее в свою вежу и вено сотворить! Только почему-то он не в седло ее посадил, а стал поперек укладывать. Она же вырвалась и говорит:

– Ты зачем кладешь меня, как пленницу? Я тебе невеста!

Ураган сорвал с нее покров и содрогнулся от омерзения – утлая, древняя старуха с темным, сморщенным лицом! Огляделся, а рядом ни Важдая, ни обоза с рапейками...

– Не нужна мне старуха!

– Я не старуха – ягиня! Неужто не помнишь? Дочь Обаву мне в учение отдавал!

– И ягиня мне не нужна!

– Теперь уж делать нечего! – засмеялась она беззубо. – Коли выбрал, вези в свой шатер!

А он не бросил ее, не ускакал прочь, ибо даже во сне помнил, что по закону Тарги, даже плененного, порабощенного супостата нельзя ни убить, если больше не нужен или состарился, ни продать, ни прогнать, а кормить и содержать, пока сам не умрет.

В последний миг сна Ураган увидел эту ягиню совсем близко и ознобился с ног до головы – настолько отвратительный вид был у старухи.

И в тот же миг проснулся с радостью, вскочил на ноги, узрел рассветную туманную степь, свою встревоженную кобылку, зрящую куда-то вдаль, и вместе с холодным парным воздухом вдохнул в себя сущность привычного, явного мира.

Однако в тот же миг понял, что сон был вещим, ибо мерзостный образ ягини перекочевал из сновидения и, бесплотный, висел теперь перед взором, как всякое лихо...

Скуфь скакала широкой лавиной по зеленеющей и еще влажной от весны степи, и веселая, жирная грязь летела из-под копыт. Впереди была неведомая страна – Рапея, где, говорят, правила царица, и ни один витязь ни на мгновение не сомневался, что вернется с невестой и себе, и государю.