Игорь Лебедев - Расстрел на площади

Митя в десятый раз перечитывал записку. Строчки прыгали и перед глазами стояла только первая фраза — «Прости, Митек!» Простить? За что?

Митя не мог понять, как такой всегда уравновешенный Сидоренко решился на побег. Зачем это было нужно? Куда он бежал?

Теория Витька о том, что ничего не нужно принимать близко к сердцу, до сих пор помогала Мите. Не то чтобы он свято верил в нее, но так было спокойней. Рядом был человек, которого, казалось, никакое потрясение не способно вывести из равновесия. Проблемы с Оленькой сразу представлялись несерьезными, и Мите становилось необыкновенно легко.

— Ага-а, рядовой Бажин! — Этот голос словно ударил Митю, и сердце его екнуло. — Встать! — Школьник обрадовался, что застал Митю врасплох. Митя побледнел и нервно смял записку, однако уже было поздно. Школьник вонзил взгляд в белый кусочек бумаги, который выглядывал из Митиного кулака. — Что у вас?

— Ничего.

— Как — ничего? Дурака из меня делать? Развели, понимаешь, цуцели-муцели. — Школьник помахал пальцем перед носом солдата, и едкий запах махорки ударил Мите в нос. Вдруг Школьник неожиданным выпадом ловко ухватил одной рукой Митин кулак, а другой легко разжал его. Записка упала на землю, и Школьник прикрыл ее сапогом.

Митя растерялся. От бессилия предательски наворачивались слезы. И он дрожащим голосом выговорил:

— Вы… Вы не имеете права.

— Да, да, да. Я не имею права. — Школьник издевательски подмигивал Мите и водил носком сапога по записке. — Я вот тебе сейчас такое право покажу. Кру-у-гом!

От окрика, по инерции, Митя развернулся на сто восемьдесят градусов. Школьник легко поддел сапогом записку и так же легко поймал грязный кусочек. Пробежав глазами текст, старший лейтенант подмигнул Мите и, растягивая слова, пропел:

— «Ми-и-тек»! «Ви-и-тек»! Кто писал? Кто писал, я спрашиваю?

Митя стоял спиной к Школьнику, и рыдания застряли у него в горле. Он с ужасом пытался вспомнить текст записки, но не мог. Не мог припомнить. ни одного слова. «Гад, гад!» — шептал он.

Школьник резко развернул Митю, и снова перед носом солдата закачался махорочный палец.

— Я знаю, кто писал. Под трибунал вместе пойдете, дружненько так, в белых тапочках. — Эта последняя фраза так понравилась Школьнику, что он самодовольно захохотал и, поигрывая запиской, отправился прочь.

Митю трясло. Самое страшное — он подвел Сидоренко. Что удалось узнать Школьнику из записки? Конечно, она не содержала никаких военных тайн, но для Мити сейчас самыми важными были тайны их личной жизни, их переживаний. Кроме того, Витек совершил серьезный проступок, ему грозил трибунал, и эта записка могла стараниями комвзвода вызвать неприятные последствия. Зловещим казалось Мите и то, что Школьник ушел, не придумав Мите очередного наказания. Значит, думал Митя, дело было таким тяжелым, что не вписывалось в привычный круг школьниковских наказаний. Надо было что-то предпринять, однако ни одна трезвая мысль не посещала Митю. Он понимал, что прежде всего следовало успокоиться, но нервное напряжение давало о себе знать, и чем больше Митя старался уговорить себя, тем сильнее хотелось закричать на всю часть, зарыдать.

Дверь Даша открыла своим ключом, предварительно позвонив. Полутемный покой директорской квартиры всегда успокаивал ее, она любила приходить сюда одна и теперь, по обыкновению сбросив беленькие туфельки, зашлепала, как хозяйка, по толстому ворсу китайского ковра. Такие ковры распределяли на заводе в глубокой тайне среди самых крупных чинов, и Даша знала, что Петухов даже не догадывался о тех аферах, которые проворачивались вокруг подобных дефицитных вещей, вернее, он догадывался, но никогда не хотел вникать, потому что за него всегда в такие вещи вникала эта бледная мегера, его секретарша. Влияние Лидии Ивановны раздражало и настораживало Дашу, но заговорить о ней с Петуховым было бессмысленно, потому что директор всегда уходил от разговора.

Даша прошла в гостиную и осторожно выглянула из-за портьеры. За окном было пустынно. Только теперь она могла расслабиться и приоткрыть форточку. Жаркий, но еще весенний ветер обмахнул ее лицо. Девушка опустилась в роскошное кожаное кресло, свое любимое, и забросила ноги на спинку.

А ножки вроде бы ничего…

Даша вдруг почувствовала радостное возбуждение от своей молодости, желания нравиться, от уюта комнаты и от каких-то совершенно необъяснимых предчувствий.