Эптон Синклер - Жатва Дракона

Из этих людей из министерства иностранных дел Седди был самым настоящим умиротворителем, тот, кто был готов уступить большинству чрезмерных требований Адольфа Гитлера. Как английский джентльмен, он должен был возмущаться многочисленными преступлениями фюрера в Польше. Но Ланни знал из своих внимательных наблюдений и из бесед с Ирмой, что его страх перед Красной Россией намного перевешивал его возмущение. Поэтому Ланни не должен быть слишком патриотичным для Англии, или для Польши, или для международного правопорядка. Он должен быть достаточно патриотичным, чтобы удовлетворить других людей, но этого недостаточно, чтобы удержать доверие Седди в уединении замка Уикторп!

IV

Ланни ничего не сказал о своём пребывании в Женеве. Он не мог позволить этим людям понять, что он общается с подпольем или, что он был источником информации о военных планах Германии. В Лондоне должны были быть немецкие агенты, не так много, как в Париже, но одного было бы достаточно, чтобы навсегда погубить карьеру Ланни Бэдда и, возможно, даже стоить ему жизни. Одно дело сообщить, что Гитлер просил его сказать, но совсем другое - сообщить самые ценные секреты Generalstab . Ланни мог сделать это один раз, но не дважды, и ему лучше подождать, пока он не будет готов отказаться от своей карьеры.

Мнения, однако, различаются. Любой человек может иметь мнения, даже тот, кто только что заявил, что он не компетентен в чём-либо. Разговор перешел к важному вопросу о том, куда нападет враг, если вообще нападет. Увлекательная проблема, стратегическая, а также психологическая. Нацисты продолжали угрожать то здесь, то там, и каждый раз приходилось размышлять, это просто очередной блеф, или у них на этот раз серьёзные намерения? Конечно, они никогда не расскажут, что у них на уме! Но тогда это может быть именно то, что они будут делать, рассчитывая на то, что поверят всему, кроме этого.

Только сейчас нацисты пугают угрозами Норвегию и говорят, что они будут делать, если эта страна, небольшая по численности населения, хотя и не по территории, уступит дерзкой угрозе британского правительства минировать воды у побережья Норвегии. "Грязный эгоизм Англии и Франции" – была фраза Völkischer Beobachter . что контрастировало с совершенным альтруизмом национал-социализма во всех его международных отношениях.

Гость заявил: "Я, конечно, не военный авторитет, но мне кажется, что для Германии лучшим шагом сейчас будет захват Норвегии".

"Но Ланни!" – воскликнул его светлость. – "Это будет только ещё одна война!"

– Они не принимают в расчёт норвежцев, потому что они мирные люди и очень слабо вооружены, и я думаю, что их могут застать врасплох. Нацисты считают, что, куда бы они ни отправились сражаться, вы последуете за ними.

– Да, но это будет наша война - морская война.

– Я не уверен в этом. Если они захватят норвежские аэропорты, то это будет воздушная война, и у них будет авиация, базирующаяся на земле, против ваших кораблей. Если они устроятся в этих фьордах и заминируют их, то вам придется чертовски много времени разминировать их. И подумайте, какие стоянки подводных лодок они там получат!

"У немцев руки связаны Линией Мажино", – заявил Джеральд Олбани. – "Они не будут связываться ни с какими авантюрами". Отец Джеральда был священнослужителем и говорил как заместитель Бога, не опасаясь противоречий. Этот качество не должно было передаваться по наследству, но оно могло быть "заразным", и Джеральд поймал заразу, хотя и в мягкой форме.

V

Ланни отправился в замок Уикторп на поезде. Замок был безопасным и приятным местом, откуда можно было наблюдать, как мир погружается в небытие. Он занял свою резиденцию в старинном коттедже, достаточно комфортном, хотя ему при входе приходилось немного наклоняться. Он был переделан в стиле модерн с ванной комнатой и камином, в котором шипели и пузырились куски мягкого угля, из которого вырывались голубые, пурпурные и золотые клубы пламени. Глядя на них можно себе представить всевозможные феерические картины.

Теперь его обслуживала служанка, мужчины ушли на войну. Она не обладала феерическими формами, а плотными и солидными, с такими щеками, которые казались почти апоплексическими. Если бы он предложил поцеловать ее, то никто не возражал бы, но он этого не сделал. Он был серьезным джентльменом, которого обычно можно было видеть уткнувшимся носом в книгу, или же приклеенным ухом к маленькому радиоприемнику, слушавшим новости часто на иностранных языках. Он был щедр на чаевые, и его репутация у всех была высокой. Он редко ходил в замок. Только по приглашению его светлости, потому что он не хотел возбуждать никаких сплетен о её светлости и о себе. Её светлость была добра ко всем, и ее богатство позволяло ей быть настолько доброй, что люди говорили о ней только хорошие вещи. Она снова "ожидала", и это соответствовало ее христианскому долгу. Тот факт, что она была разведенной женщиной и держала в замке ребенка от другого мужчины, было чем-то, что можно назвать "американским".