Эптон Синклер - Жатва Дракона

Ланни убрал локоть, и продолжал стучать: "Автор этого письма не осмеливается подписать свое имя, потому что, если он это сделает, то его жизни может угрожать опасность. Предупредите своё правительство и посоветуйте ему тщательно осматривать все суда любого характера, которые пришли с юга и с Балтики в течение последних нескольких недель". Он подписал это словом "Друг" и адресовал его послу Норвегии в Париже, джентльмену, с которым он не имел чести встречаться. Он плотно закрыл письмо, наклеил марку и бросил в почтовый ящик. И это все, что он мог сделать в Париже.

II

В аэропорту Кройдон Ланни позвонил Рику в Плёс . Они договорились о месте их встречи, и все, что сказал Ланни, было: "Я хочу тебя видеть". Рик решил не рассказывать даже членам своей семьи об этом звонке. Ланни приехал в город и на несколько часов закрылся со своим другом в комнате, который последний снял в удалённом отеле.

Ланни не сказал: "Я только что приехал из Швейцарии, и там я узнал вот это". Он сказал: "У меня есть вот такая информация, и ей нужно доверять. Что мы можем с ней сделать?"

Проблема была действительно сложной. Рик не мог ничего сделать от своего имени, потому что было слишком много людей, которые знали, что он является другом Ланни или был. Сейчас Рик редко говорил о своем американском друге и то только в тоне печали. Но даже при этом люди думали о них вместе, и все, кого они знали. Какой-нибудь гестаповский агент, завербованный в Лондоне несколько лет назад, может встречаться с друзьями Рика на чаепитиях и собирать разные сведения о нем. В течение шести лет он служил источником анти нацисткой информации. И мог ли он продолжать это дальше? Считать такое преступлением, но, конечно же, нет!

Кому-то нужно было доверять. И после обсуждения множества разных личностей, они решили, что сэр Альфред Помрой-Нилсон был лучшим выбором. Отец Рика был неизлечимым дилетантом и становился старым и разговорчивым. Но он был человеком чести, и если бы он дал сыну свое слово не раскрывать какой-то секрет, то он сдержал бы его. Он всей душой был глубоко вовлечен в эту войну и, особенно в вопросе борьбы за норвежский нейтралитет, который теперь заполнял газеты и радиопередачи. Из своего большого круга знакомых он выберет кого-нибудь из членов Кабинета или влиятельного члена парламента, которому можно доверить информацию и кто может поднять тревогу.

Рик не упомянул Ланни, или даже о том, что Ланни был в городе. Поскольку его отец мог догадаться, что Ланни был источником его информации, нужно было бы сказать, что информация доставлена членом немецкого подполья, который только что прибыл в Англию. Извиняясь, Ланни сказал: "Я много лет являюсь членом немецкого подполья, и следовательно ты тоже! Поэтому твой отец смело может говорить, что он получил это от члена подполья, которого он давно знает. И он не будет лгать".

Ответом Рика было: "Если совесть человека не позволяет ему придумывать безвредные истории, то, безусловно, ему не место в числе секретных агентов в военное время".

III

Ланни позвонил Седди в министерство иностранных дел. – "Я приехал из Мадрида и Ривьеры, и у меня есть сведения, которые могут представлять интерес". Ответ был: "Поужинаем в клубе".

Итак, в отдельном кабинете ресторана в клубе Карлтон Ланни сидел с Уикторпом и Олбани и несколькими их коллегами, которые знали, что этот легкомысленный американец умеет встречаться с нужными людьми. Еда была нормирована, но не дорогие сорта, поэтому для важных классов военное время мало чем отличалось. Ланни рассказал об Испании, Италии и Ватикане, а также о различных видных деятелях, которые путешествовали и останавливались на Лазурном берегу. Он скромно оценивал свою собственную роль. И говорил: "Я могу рассказать вам, что сказал Шнейдер, и что сказал Вендель, и Рено, и Дючемин, но не спрашивайте меня о моём мнении, потому что я просто эксперт в области искусства, и, честно говоря, сбитый с толку сложностью мировой ситуации". Он остановился посреди своего рассказа и сказал: "Не принимайте это как мое утверждение, это то, что сказал Петен, и это то, на что говорило его окружение, работающее в Мадриде. Естественно, вы должны учитывать тот факт, что они, возможно, говорили не все, что думают. Это может быть то, что они хотят, чтобы я рассказал, и это ваша работа - угадать, что действительно у них на уме".

Люди, с которыми разговаривал Ланни Бэдд, всегда были высшей инстанцией, c мнением которой все должны считаться при объяснении событий и принятия решений. В своей жизни он встречался с немногими, кто не упивался этой ролью и ценил уважение слушателя. Те могли сказать: "Могу ли я повторить это Премьеру, премьер-министру или фюреру?" И мало кто не был бы польщен, что их слова дойдут до таких сияющих вершин. После того как он соглашался, то становился приятным на час или около того, редко задавая какие-либо вопросы, другой человек стал бы пользоваться доверием, иногда без смысла.