Эптон Синклер - Жатва Дракона

Ланни сказал: "Я заметил, что нацисты объявили о праздновании двадцать пятой годовщины победы при Танненберге. Люди, с которыми я беседовал в Париже, думали, что преднамеренная провокация России. Было ли это маскировкой?"

– Я должен сказать, что это предлог для перемещения войск в Восточную Пруссию. Я заключил бы пари, что не будет никакого празднования, война начнётся до этой даты.

– Двадцать седьмого числа этого месяца?

– Моя информация состоит в том, что рейхсвер должен войти в Польшу двадцать пятого.

"Боже!" – сказал Ланни. Его руки дрогнули бы, если бы он крепче не сжал рулевое колесо автомобиля. Он предвидел это и предсказывал это двадцать лет, но когда это произошло, то было похоже на горячее дыхание какого-то демона на затылке. После долгой паузы он прошептал: "Подполье ничего не сможет сделать?"

– Совершенно ничего. Мы стёрты в порошок, и мы никогда не сможем действовать, пока СС не будет уничтожена до последнего батальона.

Они проехали большую часть ночи, обсуждая различные аспекты этой ситуации, такой важной для них обоих. Монк хотел узнать, выполнит ли Британия своё недавнее обещание Польше, и Ланни заверил его, что в этом не может быть никаких сомнений. Любое правительство, которое не сдержало бы это слово, было бы сметено в одночасье. Таким образом, будет война между Великобританией-Францией-Польшей, с одной стороны, и Германией - с другой. Примет ли участие Италия? Граф Чиано, зять Муссолини и министр иностранных дел, теперь встречается с Риббентропом в замке последнего в Австрии. Ланни сказал: "Я предполагаю, что он умоляет Гитлера подождать, как он это делал перед Мюнхеном".

– Он преуспел тогда, но я сомневаюсь, что он сможет сделать это снова. По моей информации, что жребий уже брошен, и выбор уже сделан. На этот раз Гитлер будет следовать своей интуиции. Он запретил кому-либо из своих советников пытаться изменить свое решение. Сейчас в Германии никому не позволено говорить иначе. Один человек решает, а остальные повинуются.

"Я должен кое-что выяснить в ближайшие дни", – заметил Ланни. – "Я должен навестить Каринхалле в выходные. Я встречусь с вами в понедельник вечером, если что-то не помешает. Будьте на том углу и каждую ночь после этого, пока я не появлюсь. Я сделаю это как можно скорее".

"Договорились", – сказал бывший капитан.

V

У этой пары в умах обоих был ещё один вопрос. "Что это за дама с лавровым венком? " – спросил приезжий.

– Herrgott , Бэдд! Эта женщина беспокоит меня до смерти, и она полна решимости помогать нам. Вы знаете, как это происходит с новобранцами. Ничто не может остановить их энтузиазм. Она думает, что эту войну следует остановить. Людей нужно предупредить, пока не стало слишком поздно. Немецких людей, заметьте!

– Нужно быть очень молодым, чтобы придерживаться таких идей.

– Я знаю это, и в такие времена, как эти, нужны мудрость и опыт, даже для того, чтобы остаться в живых. Геноссе Лорел, так она сказала мне называть ее, не может понять, почему мы не действуем в этом кризисе. Я рассказал ей о тысячах, замученных до смерти, и десятках тысяч, которые медленно умирают от голода и уничтожаются в концентрационных лагерях. Она ответила, что в таком глубоком кризисе все силы, которые у нас остались, должны быть задействованы.

– Вы сказали ей, что будет война?

– Я не сказал ей, она поняла это сама, читая нацистскую прессу. Она сказала: 'Они делают то же самое, что и в случае с Прагой, разжигая народную ярость рассказами о зверствах. Не верю, что это происходит. Я считаю, что таможенные споры в Данциге намеренно режиссированы, чтобы спровоцировать поляков и создать дело. Я наблюдала за кампанией в Праге в марте прошлого года, и я знаю все признаки'. Понимаете, Бэдд, мы имеем дело с проницательным умом, и я не могу ей врать.

– Вы часто встречались с ней?

– Я встретил ее только один раз с тех пор, как видел вас в последний раз. Около двух недель назад я написал ей записку и встретил ее в Тиргартене ночью. Я обещал сделать это еще раз, но я чувствую, что это большой риск. Я попытался заставить ее понять, что в Германии нет ни одного пансиона, где бы ни было шпиона, сообщающего все в гестапо. Она сказала: 'Дайте мне имя какой-нибудь женщины, с которой я могла бы иметь дело, это будет менее подозрительно'. Я должен был сказать ей смущающий факт, что это будет гораздо более подозрительно. Если она выходит ночью и встречается с мужчиной, это будет восприниматься как факт природы, не представляющий особого интереса полиции.