Роберт Ирвин - Арабский кошмар [litres]

Однако, если предположить, как делаю это я, что на том носимом бурей судне Христос никогда не спал, то как же мы сможем объяснить свидетельство Марка? А вот как. Из той же главы Евангелия от Марка мы узнаем, что Христос говорил не иначе как притчами. Припишем ли мы Богу усталость? Какой нормальный человек будет осуждать ветер? Наделим ли мы море Галилейское ушами? Наоборот, несомненно то, что, когда мы читаем о спящем Христе, мы читаем об обыгрывании притчи. Море, по которому они плыли, было не реальным морем, а Морем Снов, и смысл притчи в том, что не Христос спал, а спали его апостолы, и он усмирил их кошмар. Спать – значит быть без сознания. Может Бог лишиться сознания? Нет. Видеть сны – значит быть обманутым. Может Бог быть обманутым? Нет. Сновидение есть обман. Как и магия, это плутовство, игра на разуме и чувствах, и христианство в равной степени не признает ни снов, ни магии.

– Вы презираете магию? – Саатих непрерывно пускал слюни. Противно было смотреть, как он ест.

– Магия – это абсурд. Это система мышления, которая не действует и ни к чему не приводит, – сказал монах.

– Она действует, но ни к чему не приводит, – сказал Вейн.

– Но она прекрасна. Магия – это искусство, которое радует взор и слух, – сказал Бульбуль. – В пентаграмме и чарах есть поэзия. Кажется, будто они обещают бесконечное блаженство, но не могут выполнить обещание.

– Как истории Йолла, – вздохнув, сказал монах. – Историй Йолла мне будет не хватать.

– Йолл мертв, но истории его живы, – отозвался Бульбуль. – Я записал их под его диктовку. Рукопись я назвал «Альф лайла ва лайла», то есть «Тысяча и одна ночь».

Тут вмешался цыган, который обедал за тем же столом. Пришел он, как он объяснил, поскольку понял, что должно произойти нечто удивительное.

– Даже в Сарагосе, откуда я родом, знают об историях Йолла. Йолл, однако, был больше нежели сказитель, и жизнь его означала нечто большее. Каждый человек несет в себе свою судьбу. Судьба – это история, записанная в его сердце, в его печени и костях, и она излучает перед ним его будущее. Где – то во внутренностях каждого человека находится его судьба, болезненная, как почечный камень. Это кисмет. Это история, которая сочиняет человека. Из судеб одних людей получаются мелкие истории, из судеб других – великие, эпические. Большие истории пожирают малые. Все мы здесь, – сказал он, поглядев вокруг, – во всяком случае почти все – эпизоды в чьей-то истории.

– Ничего не понимаю, – простонал Бэльян. – Все это так страшно и бессмысленно. Просто какой-то сплошной круговорот.

И тут кто-то пронзительно вскрикнул. Все обернулись. Голова на одном из подносов говорила сквозь шелковую оболочку.

– Быть гостем султана – всегда удовольствие, – говорила голова Кошачьего Отца, – даже только частично.

– Дух, можно задавать тебе вопросы? – спросил монах.

– Задавайте.

– Дух, каково твое нынешнее состояние?

– Я страстно желал сна, но даже в смерти не обрел его.

– Как раз так и написано: «Не все мы уснем, но все переменимся», – отозвался монах.

– Именно так.

– Теперь скажи нам, что есть или был Арабский Кошмар?

– Это болезнь, проклятие, страх и жестокий людоед – все в равной степени.

– Возможно, и так. И все же едва ли он может быть какой-либо из этих четырех вещей в общепринятом смысле, ибо, кажется, можно жить у него в рабстве не только не теряя хладнокровия, но и благоденствуя. Быть может, это идея или метафора способа существования?

Некоторое время голова молчала. Вейн между тем поднялся из-за стола и крадучись направился к каменному возвышению, на котором покоилась голова.

Затем снова раздался приглушенный голос:

– Это трудные вопросы. Вам хватает смелости предположить, что кошмар сей – всего лишь идея. Я не желаю вам противоречить. Задумайтесь, однако, ведь это идея, которая убивает, – если это идея.

Султан дрожал. Вейн медленно продвигался вперед. Монах вновь перешел в наступление.

– Это Кошмар убил венецианского художника, известного как Джанкристофоро Дориа?

– Художник, коего вы назвали, погиб от рук своих бессердечных сообщников. Его уничтожили условия заточения в Аркане. Он умер от безумия, что таилось в нем. Он совершил самоубийство. Его убили с помощью колдовства. Его одолел Арабский Кошмар. Смерть его была предопределена, и более чем предопределена. В Алям аль-Митале всегда больше причин, нежели событий. Это порождает огромное давление. Некоторые из предопределений несовместимы. Больше мне нечего сказать.