Элли Мидвуд - Австриец

— Рейхсфюрер, австрийские СС в полной готовности и ожидают ваших дальнейших указаний, — сказал я вместо приветствия и поднял руку в салюте.

Гиммлер салютовал мне в ответ, одобрительно кивнул и пожал мне руку. Я готов был поклясться, что я слышал, как Гейдрих скрипел зубами за спиной Гиммлера. Я очаровательно ему улыбнулся, в ответ на что он бросил на меня испепеляющий взгляд. Однако, мне и дела теперь не было до его настроения. Я выиграл этот самый большой и важный раунд, и закрепил за собой позицию надёжного и сильного лидера. Никто не мог мне больше помешать. Зепп Дитрих, проходя мимо, с чувством похлопал меня по плечу. Я видел, как он гордился тем, как я вырос благодаря ему из желторотого и растерянного новопартийца, которого он заметил в переполненном зале, в одного из высших и уважаемых лидеров СС.

Да я и сам собой гордился, особенно в первые несколько дней, когда парад следовал за парадом, и я был одним из тех, кто их принимал. Я всегда находился чуть позади рейхсфюрера, сразу за его плечом, в моей новой форме бригадефюрера, после того, как Гиммлер повысил меня за мою преданность и выдающуюся службу и даже оказал мне честь, наградив меня мечом СС, который я теперь с гордостью носил на левом бедре.

Я гордился собой и по другой причине. Я и мои пятьсот эсэсовцев исполнили волю всей страны, давно уже мечтающей воссоединиться с Великим Германским рейхом. Восторг взволнованных толп, приветствующих своих немецких собратьев, бросающих цветы в военные машины и танки и целующих марширующих солдат, был ошеломительным. Мои соотечественники пели национальные гимны и салютовали своим новым лидерам со слезами счастья на глазах, и это я сделал это возможным.

Фюрер прибыл как и было запланировано, чтобы самому увидеть объединение его родной Австрии, где он родился и вырос, и немецкого рейха, благоволившего ему больше, чем его Родина. Теперь было запрещено об этом говорить, но все знали слух о том, что он записался в немецкую армию во время Великой Войны, потому что австрийская отказала ему, найдя его слишком слабым. Я устыдился своим собственным мыслям, следуя взглядом за фюрером, куда бы он ни шёл. Кто-то наклонился к нему и прошептал что-то на ухо. Он обернулся, посмотрел мне прямо в глаза, и я вдруг почувствовал себя абсолютно парализованным, не в силах даже моргнуть от переполнявших меня эмоций. Кто-то легонько подтолкнул меня в спину и сказал мне подойти к нему, может это был Дитрих, но я ни в чем тогда не был уверен. Каким-то невероятным усилием я сделал несколько самых длинных в моей жизни шагов, салютовал фюреру так хорошо, как только мог и застыл перед ним навытяжку.

У него были орлиные глаза — холодные, острые и немигающие, и я впервые испытал на себе силу его гипнотического взгляда. А затем он улыбнулся мне, и я решил, что у него была самая добрая и искренняя улыбка на свете, как будто солнце вдруг прошило серые облака и искупало всю землю в своём тепле и неисчерпаемой любви; да, именно так я себя и чувствовал, от моей слепой веры в него. Я готов был умереть за него в ту самую секунду, если бы он мне приказал. Но он этого не сделал. Вместо этого он пожал мою ледяную, вспотевшую от волнения руку, и похлопал меня по плечу, повторяя недавний жест Дитриха.

— Я слышал о вас много замечательных вещей, бригадефюрер Кальтенбруннер, — сказал он своим глухим голосом, прозвучавшим неожиданно мягко. — Я благодарю вас за помощь в этом прекрасном, судьбоносном событии. Великая германская нация наконец воссоединилась, и она навсегда останется перед вами в долгу. Рейх и его народ будут славить ваше имя ещё очень долгие годы.

— Народ Германии будет проклинать ваше имя в течение ещё многих лет, подсудимый, за весь тот ужас и кровопролития, что вы принесли на землю Европы, когда отдали свою собственную страну во власть нацистского правительства, — полковник Эймен выплёвывал слово за словом, почему-то напоминая мне старого пастора в моём родном Райде, сулившего грешникам адские муки с тем же рвением и злостностью, с какой это сейчас делал американский обвинитель. Только вот в ад я больше не верил. Или в правосудие. Даже в жизнь я больше не верил. Я просто устал. Очень, очень сильно устал.

Я едва слушал его и почти не вникал в суть документов, что он зачитывал в тот день в суде. Все это было бессмысленным, и давно мне надоело. Весь этот процесс, всё это так называемое правосудие, было одним большим цирком, и то, что я отказывался прыгать сквозь их кольца, похоже только ещё больше их злило. Я с лёгкостью опроверг моё участие в аншлюсе, просто потому что о всей документации касательно события позаботились ещё в первые дни после того, как Австрия стала частью рейха. Рейхсфюрер знал, кого сделать удобным козлом отпущения за грязную работу, и как сделать так, что все его любимчики, включая меня на тот момент, выглядели бы невинными лидерами, кому народ сам вверил власть. «Говорил же я вам, герр Эймен, что ничего вы не сможете доказать».