Иван Арсентьев - Буян

— Спасибо! Спасибо за все! Должница твоя навек!..

К руке его прикоснулись горячие губы. Шорох… резкий, как выстрел, стук упавшего оружия и… все.

— Муза! — воскликнул Евдоким, осененный мгновенной догадкой. Он зашарил лихорадочно вокруг себя в темноте, наткнулся на пустые носилки, прислушался. Наверху скрипнула деревянная ступенька, глухо хлопнула дверь.

— Григорий! — позвал Евдоким нетерпеливо.

— Ш-ш-ш… — прошипел Фролов откуда-то сверху. Затем протопал к двери парадного, приоткрыл, выглянул наружу… — Чего торчишь? Кругом филеры, как собаки, рыщут… Забирай носилки!

Евдоким послушно сложил носилки, вскинул на плечо, вышел на улицу. Минули один двор, другой. Оглянулся. Фролов шел сзади шагах в двадцати. Евдоким швырнул носилки через забор, в чей-то палисадник, свернул к «народке», где толпился еще люд. Из разговоров зевак он узнал, что вечером возле Всесвятского кладбища была стрельба. Председатель Совета Михаил Заводской повел сотни полторы дружинников на выручку осажденным в «народке», но не пробился сквозь густой заслон фронтовиков из Маньчжурии. Было уже далеко за полночь. Солдаты все еще стояли в оцеплении, а из здания медленно сочилась тонкая струйка измученных страхом и ожиданием людей. Промелькнул раз-другой Фролов с поднятым воротником, в нахлобученной на глаза шапке, видимо, высматривал что-то, затем исчез. Евдоким стоял среди людей по ту сторону улицы. Странная встреча с Музой разворошила в нем застывшее, устоявшееся. Точно гроздья пузырьков со дна озера, всплывали воспоминания: неопределенные, нечеткие, проносились мельком и лопались. От прошлого не избавишься до последней своей черты, не отрешишься никогда. Раздавили на глазах Буян, теперь — «народку». А дальше жизнь пойдет и вовсе наперекос, через пень-колоду… Чувство это с каждой, минутой крепло и, как нередко бывает с теми, кто «не притерся к людям», превращалось в горькую уверенность.

Последние узники «народки» оставляли помещение. Послышалась команда, и солдаты, взяв ружья на плечо, помаршировали куда-то. Улица пустела, но ни Кузнецова, ни Череп-Свиридова, ни Чиляка не видно. Быть может, они выскочили, когда Евдоким таскал носилки? Шестой час утра, больше ждать нет смысла, надо где-то переночевать. Шура Кузнецов дал адресок, сказал, что при крайней нужде можно пересидеть там денек-другой.

…Что это за квартира на Казанской улице, семьдесят один, Евдоким не знал, а между тем там помещался штаб одной из боевых дружин. Самого хозяина, командира дружины, дома не было: лежал в земской больнице, тяжело раненный. Недавно близ села Усолье в удельном лесу во время испытания бомбы в его кармане взорвался запал. Обычно в квартире постоянно обитало шесть-семь дружинников, но в эту беспокойную ночь успело перебывать человек двадцать. Приходили взбудораженные, шумно разговаривали, брали или оставляли оружие, уходили.

Кузнецов, выскочив удачно из «народки», задержался на квартире дольше всех. Евдоким не появлялся, и он решил идти домой: завтра поутру партийное собрание, надо хоть немного поспать. Солдат-запасник Сечкин, с которым ему предстояло идти вместе, стал отговаривать его, мол, до утра осталось всего ничего, так что лучше переночевать здесь. Но Кузнецову страсть как не хотелось оставаться — хоть убей! Задетый его упрямством, Сечкин подхихикнул:

— Папки-мамки боишься?

Чем еще больнее уколешь девятнадцатилетнего парня? Кузнецов остался. Бросил на пол пальто, улегся спать. Сечкин вызвался дежурить. Предупредил, что бодрствовать будет два часа, потом разбудит на смену себе следующего. Сморенные ночными треволнениями, дружинники крепко уснули.

Кузнецов спал всегда без сновидений, как убитый: на какой бок лег, с такого и поднялся. Но в эту каторжную ночь даже ему сон приснился. И скверненький, надо признаться, сон. Вроде голова его замурована в каменной стене, а кто-то сидит на нем верхом и держит за руки. «Приснится же чертовщина такая! — подумал Кузнецов, просыпаясь и явно чувствуя, что на нем-таки кто-то сидит. — Вот сукины дети, забавляются… — подумал он о товарищах. — На дворе день, будят на собрание».

Шевельнулся, забормотал сердито:

— Хватит, не балуй! Брось, говорю, баловать-то!

Открыл глаза и вздрогнул всем телом: на нем верхом сидел здоровенный мордастый жандарм, прижав ручищами его кисти, и таращил покрасневшие от натуги глаза. Кузнецов вскрикнул, рванулся, но не тут-то! Забунтовал, заметался. Слезы злости и бессилия выступили на глазах. Оглянулся — и сердце его упало: все товарищи, связанные, лежали на полу. Не было видно лишь шустрого солдата-запасника. Кузнецов понял все. Сомкнул глаза и перестал сопротивляться.