Саймон Терни - Калигула

Сквозь пелену слез я смотрела, как мой брат, крепко прижимая к себе Силана, уходит на виллу. Император остался на террасе с внуком и телохранителем. Они, по-видимому, уже позабыли причину своей жестокости и шутили над незадачливым рабом. Однако вскоре веселость испарилась, и старик взмахом руки велел юноше покинуть его. Гемелл, словно крыса, юркнул в ближайшую дверь, а Тиберий, опираясь на трость, направил тусклый взгляд в морскую даль.

Я медленно двинулась обратно через лабиринт садовых тропинок и вышла на террасу в дальнем ее конце, намереваясь вернуться к себе и отыскать брата. По моим расчетам, с террасы все должны были разойтись, но когда я обогнула пышный куст, душа ушла в пятки – император так и стоял у перил. Почему он задержался здесь? Я замедлила шаг и попыталась неслышно проскользнуть к двери, но Тиберий, даже не обернувшись, ткнул в мою сторону пальцем:

– Дочь Агриппины, ты порицаешь меня?

Я застыла. Одна, наедине с императором, перед лицом той самой опасности, которой боялась со времени приезда на остров, и нет рядом Калигулы, чтобы направить меня. Вся дрожа, я откашлялась:

– Дедушка, во мне нет и не может быть таких чувств.

Я пошла на риск – не выказала максимум почтительности и послушания, а подчеркнула нашу родственную связь. В роду Юлиев она могла как сближать, так и усиливать раскол, но я почему-то была уверена, что император благосклонно воспримет мое напоминание. Возможно, я кое-чему научилась от брата. Старик сипло хохотнул, и прозвучало это так зловеще, что меня окатило волной страха.

– Нет, ты меня порицаешь, но я не виню тебя за это. В тебе течет кровь и Ливии, и Антонии, а они обе относились ко мне неодобрительно. Моя родная мать. Я слышал, твой брат всячески восхвалял ее на похоронах. Говорил о ней как о богине. А она была шлюхой и ведьмой, и твоя прабабка Антония тоже. И все это передалось тебе по наследству. Ты не можешь испытывать ко мне ничего, кроме ненависти, ибо ты произведена двумя этими гарпиями. И однажды ты станешь такой же мерзкой, какими были они обе, если только не потеряешь голову раньше. – Сердце в моей груди заколотилось еще быстрей, а по коже побежали колючие мурашки страха; император фыркнул: – Надо бы убить тебя и покончить с этим. Надо убить всех. Каждый человек должен оставить после себя след. Почему бы мне не нарисовать свой след кровью империи? – Затем он словно погрузился в какие-то страшные фантазии, и я подумала, не попробовать ли улизнуть, однако в меня опять прицелился скрюченный палец. – Беги к брату, девчонка! Ты нужна ему, да и мне противно быть рядом с той, которая так похожа на мою мать. Прочь!

Мне не требовалось повторять дважды. Я поклонилась спине императора и побежала на подгибающихся ногах, все еще трясясь от ужаса.

Сезон воронов отнял у меня мать и брата. С нами не стало прекрасной жены Калигулы и ее нерожденного ребенка. И я утратила последнюю надежду на то, что в старом монстре, правящем этим островом и всем миром вокруг нас, осталась хоть капля разума. Тиберий – сумасшедший, а мы все – пленники в его логове.

Летом того же года император назначил нового префекта претория. Невий Суторий Макрон и его очаровательная супруга Энния прибыли на остров на быстроходной биреме Мизенского флота в сопровождении половины легиона лучших воинов столицы. Людям префекта запретили высаживаться, и мне кажется, это многое говорит о душевном состоянии императора в те мрачные дни. Итак, второй по значимости человек Рима был вынужден сойти на Капри с одной только женой в качестве охраны и эскорта. Ну конечно, преторианцы на острове год за годом служили непосредственно императору, а эти, вновь прибывшие? Параноик вполне мог усомниться в их преданности.

При первом знакомстве Макрон произвел самое приятное впечатление – невысокий, коренастый, с выразительными чертами лица и мягким голосом. Выглядел он удивительно молодо для своих лет, на коже ни морщинки, волосы темные и густые. Шрам на щеке свидетельствовал о славном боевом прошлом. Энния, его жена, была изящной дамой на голову выше мужа. Она обладала талантом одеваться красиво, со вкусом и без излишней вычурности. Ее утонченный стиль и выверенная, неброская роскошь открыли мне глаза на ту пропасть, которая по-прежнему отделяла высокородных римских матрон от меня с моим безыскусным, почти детским стилем в одежде. Я была уже взрослой женщиной, однако упрямо отрицала роскошь, столь любимую знатными римлянками. В отличие от Эннии. Еще ей был присущ игривый смех и подкупающие искренностью манеры. В общем, она воплощала собой идеал женщины. И тем не менее под привлекательной внешностью мне виделся голодный лев, вышедший на охоту. Слишком она хороша, слишком безупречна и мила, чтобы быть настоящей. В общем, Энния мне не понравилась.